Чтение онлайн

— Вы не сказали, кто «он»? — еще раз спросил Сергеев. — Почему «Федор»?

— Ну Федор Коршунов, Дунин ухажер, — ответила Зинаида Ивановна. — Ой, да ничего я и говорить не хочу! Сколько сестре талдычила: «С кем спуталась!..» Пусть сама рассказывает!

— Иди, Глеб Андреевич, в хату, мы с Николаем тут покараулим, — сказал Фалинов.

Старика внесли в мазанку, положили на топчан у боковой стены. В другом углу были устроены широкие нары с роскошным по военному времени ложем-постелью, видимо из хозяйства перебравшейся сюда Зинаиды Ивановны: байковые одеяла с пододеяльниками, простыни, настоящие подушки.

На подушках полулежала младшая сестра Гриценко в просторном цветастом халате, под которым в разрезе воротника виднелась забинтованная грудь. Бледная, потрясенная событиями последних суток, Евдокия приподнялась на своем ложе, но Сергеев жестом приказал ей лежать и не двигаться. Она послушалась, дрожащей рукой разглаживая на пододеяльнике мелкие розовые цветочки.

Эксперт Коломойцева заглянула в мазанку, жестом вызвала Сергеева.

— Напавший на стан потерял много крови, — сказала она, — едва ли может далеко уйти, тем и опасен…

— Рассиживаться на стане не будем, — сказал Сергеев. — Уточню кое-что у женщин и пойдем в преследование. — Тебя прошу остаться здесь, с ними.

Вернувшись в хату, Сергеев присел с краю нар, показал младшей Гриценко взятую из архива управления фотографию Кузьмы Саломахи анфас и в профиль. С фотографии смотрел из-под низкого, как у гориллы, лба мрачного вида мужчина, и правда, как из амбразуры, по выражению начальника склада в Бекетовке. Суть характера выражали тяжелая нижняя челюсть, вертикальные складки у рта, плотно сжатые в узкую полоску губы.

— Его вы назвали Федором Коршуновым?

— Ну да, он… А откуда у вас фото? Так он, значит, у вас числится?..

— Числится… Можете ли говорить?

— Раз приехали, значит, надо.

— Рассказывайте, время дорого.

— Счас…

Она сморщилась, прижала ладонью верхнюю часть груди, извиняющимся тоном сказала:

— До сих пор колотится… От самого хутора, считай, пять километров бегом летела. Уж думала: «Все, спаслась!» Нет, настиг, окаянный, возле самой двери ножом ударил.

— Стрелять-то, наверное, рискованно было? — спросил у старика, войдя в хату, Фалинов. — Мог ведь и женщин картечью уложить?

— Мог, конечно, — согласился Колотов. — А куда денешься? Не стрелял бы, этот бандит всех бы порешил. Кабы не бабы, не промазал бы, уложил наповал, с такой-то близи. А так — заряд краем прошел, — удрал, подлюга!..

Теперь, когда сняли с него ответственность за жизнь двух приютившихся на стане сестер и за свою собственную, у старика словно отпустило напряжение последних недель, и Сергеев понял, что давно уже Василий Митрофанович знал — придется встречать на стане непрошеного гостя, может быть, даже догадывался, кого именно, потому и ночей не спал, дежурил в своем окопе…

Ответив Фалинову, Колотов прикрыл глаза, отрешившись от всего окружающего, предоставив говорить женщинам, а приехавшим начальникам разбираться в происшествии, случившемся на рыбацком стане.

Время действительно было дорого, но и уезжать нельзя, не закончив разговор.

— Начнем по порядку, — сказал Сергеев, обращаясь к Евдокии Гриценко. — Кто бандит и откуда он взялся?

— Да, Федор Коршунов бандит, — пряча смущение и вытирая платком глаза, ответила Евдокия. — Чего уж теперь… Прятался где-то в пойме, приходил ночами, когда раз в неделю, когда два, продукты брал, на зиму собирался в дом, в подпол, перейти, угрожал, что убьет, если скажу, я и молчала… А нынче пришел к нему ночью этот, толстый такой, с белыми глазами, и говорит…

— Посмотрите внимательно, — остановил ее Сергеев. — Этот приходил? — он показал фотографию Борова.

— Ну да, этот… Дружки они, что ли? Один веревку мылит, другой шеей крутит — такие дружки… Часов около двух ночи слышу, вроде кошка в окно скребет… И ведь выследил, когда прийти, Федор только заявился — три дня не был, — он тут как тут. Ну, я открыла, Федор вышел и на гостя волком: «Ты что, завалить меня хочешь? Зачем сюда пришел?» Тот говорит: «Башли [9] от Рынды принес, его Маруха все отдала, и от Хрыча тоже. Все теперь!.. Вот еще записка, вроде чертеж какой…» Ну, Федор не верит. Показывай, говорит, сам чего-то все раздумывает. Спрашивает: «Кто еще видел, когда деньги отдавала?» Этот, толстый, отвечает: «Хрящ видел. Как поглядел, в баржу завалился, на левый берег одним духом махнул». Федор деньги посчитал, говорит: «Все верно». А тот, что пришел, завидует: «Экая прорва башлей! Куда столько девать будешь?» Дескать, дай и мне маленько… Федор отвечает: «Есть тут одно место, там надежно… И тебе туда надо, на хуторе оставаться нельзя — кругом люди…» А сам незаметно гирю в карман, что каждый раз брал, когда ночами уходил… Вышли они, я так и обомлела, поняла, куда он его повел. Сижу и думаю: «Сейчас за мной вернется». Давно уже решила: будет подходящий случай, надо бежать, да все откладывала: дом жалко, хозяйство… Опоить бы его, думаю, окаянного, самогоном, уйти к Зине. Как на грех, нигде не могу самогону достать. А тут уж прихватило — не до раздумий… Он еще в дверь заглянул, не ушла ли я. В упор глазами сверлит, приказывает: «Сиди… Пойду погляжу, нет ли кого». А гиря у него в ватнике карман оттягивает… Только он вышел, я в чем была выскочила и на рыбацкий стан к Митрофанычу бегом… Слышала, как Федор к дому вернулся, увидел, что меня нет, зовет: «Дуня! Дуня!» Я молчу, припустила еще шибче… Может, и ушла бы, да в конце хутора собаки залаяли. Понял он, куда я нацелилась, и за мной… У самой хаты Митрофаныча догнал, сволочь, Зина уж и дверь открыла, повернулась я к нему, крикнула: «Федя, что делаешь!» Он — ножом!.. Ну тут Митрофаныч подоспел, не дал зарезать: как пальнет из ружья, я — будто сноп подкошенный на землю, больше ничего уж и не помню…

— Что ж вы у соседей не спрятались? — спросил Сергеев. — Пять километров бежать — не шутка, ясно, любой мужик догонит.

— Так соседям объяснять надо, что да почему, как дезертира привечала. А Митрофаныч не выдаст… Ни одного человека я не пускала в дом дальше сеней, боялась, как бы чего мужичьего не заметили. Бабы с порога чуют, если табачищем воняет, а Федор иной раз так насмолится — с души воротит…

Евдокия, не в силах справиться с пережитым волнением, шумно захлюпала носом.

— Теперь-то чего уж так переживать, — попытался успокоить ее Сергеев. Сам подумал: «Судить тебя надо, матушку, за твою дурь: добралась до „бабьего счастья“».

— Да ведь не найдете вы его, — чувствуя свою вину, снова заговорила Евдокия. — Всегда от меня разными дорогами уходил, ищи-свищи, хоть на все четыре стороны… Вы вот уедете, а он тут как тут будет, обязательно вернется и всех порешит. Ему ж теперь нельзя нас оставлять — мы свидетели… И что вы приезжали сюда, тоже узнает: есть тут у него свои доносчики.

— Ну и где, вы думаете, у вашего Федора шалаш или землянка? — спросил Сергеев.

— А кто ж его знает? Где поглуше да посуше, может, за пять километров отсюда, может, за десять… На каком-нибудь бугре. Мало ли бугров в пойме?.. Нашел ерик побогаче, чтобы рыба была, там и землянку вырыл. Жрать-то по хутору не больно разживешься, самим нечего… Небось, одной рыбой и питался.

Оставив у Колотова Наташу Коломойцеву, наказав закрыть окна ставнями, запереться изнутри и в случае подозрительного шума во дворе перейти всем на пол, лечь под защиту глинобитных стен, Сергеев и Фалинов в сопровождении Николая отправились на поиски логова Кузьмы Саломахи.

Была ли реальная опасность, что тот вернется и попытается довершить черное дело, уничтожить свидетелей стольких его преступлений? Конечно, была… Но серьезное ранение, о чем свидетельствовали следы крови и освинцованные пробоины в двери от кучно ударившей картечи, все же наводило на мысль: не до мести сейчас Саломахе, доползти бы только до логова да отлежаться, зализывая раны…

Сергеев все-таки оставил двух человек с карабинами из местной группы самозащиты для охраны рыбацкого стана, сказал Рындину: