Чтение онлайн

Ее открытие подвергает меня серьезному риску.

И хотя эта слежка должна была разрушить все приятные эмоции, этого не произошло. Мое тело все еще откликается, все еще жаждет секса. Несмотря на ее действия, все, о чем могу думать, — снова попробовать ее на вкус, поцеловать нежное местечко за ухом и услышать блаженные стоны, пока она содрогается в оргазме.

Нравится мне это или нет, но эта женщина, представляющая серьезную угрозу моей жизни, пробудила во мне ту часть, которую я похоронил много лет назад.

Если бы только это было так просто, я мог бы раскрасить ее наглую задницу за то, что сует свой нос в дерьмо, в которое не должна, затем притянуть к своей пульсирующей груди, извиниться за то, что поднял руку, стереть панику с ее милого личика и попытаться объяснить, что она только что видела.

Но в моей отвратительной жизни нет ничего простого.

Как рассказать дорогому человеку, что ты пытал, убивал и сжигал дотла?

И что ты сделаешь это снова?

Очевидно, у меня не было другой альтернативы — я ее просто не видел, — кроме как предупредить ее и отпустить. Это было единственным разумным решением, единственным возможным. Я должен отпустить Кинли Хант. Другого выбора нет. Я не хочу причинять боль еще одному человеку, который мне дорог.

Поступив так, я могу просто перейти грань дозволенного.

Покончив с несколькими важными делами, возвращаюсь в дом, наливаю двойную порцию очень редкого восемнадцатилетнего скотча Dalmore и достаю телефон, набирая номер Шона.

В кои-то веки, блядь, мне нужен друг.

Ranch Plaza — старый промышленный центр, расположенный в девяти милях к востоку от центра Далласа на тихой улице, где большинство зданий либо пустуют, либо были снесены за последние несколько лет. Мясокомбинат в Метроплексе открыт каждый день всего на несколько часов, в то время как остальные предприятия заколочены досками и закрыты, поэтому я не слишком беспокоюсь о том, что меня заметят. Тем не менее, быстро осматриваю окрестности, потому что такова моя природа, а затем поворачиваюсь к популярному автору ужасов, который достает из кармана двухдюймовую пачку стодолларовых купюр. Этот парень просто пышет богатством, но, к сожалению, на кончике его носа скапливается густая слизь, а зависимость струится по нему глубокими, темными волнами. Сегодня часто разговорчивый, веселый и общительный автор суетлив, угрюм и почти зол.

Он знаменит на весь мир, его каждая новая публикация в считанные минуты попадает в список бестселлеров, и нужно быть коматозником, чтобы не почувствовать что-то вроде зависти к успешному писателю.

Пересчитываю семь купюр, которые протягивает мне, и затем возвращаю одну.

— Одна лишняя.

С разочарованным стоном он сует ее обратно.

— Оставь себе. Тебе нужнее.

Если бы он только знал.

На мгновение подумываю отказаться от дополнительного подаяния, но времени на споры нет. Мне нужно сделать еще одну остановку, которая гораздо важнее возни с этой кокаиновой шлюхой.

— Я ценю это.

— В это же время на следующей неделе? — спрашивает он грубоватым тоном.

— В это же время, — подтверждаю и протягиваю флакон с чистым содержанием кокаина на 98%.

К сожалению, талантливый и успешный автор движется по уродливому, изнурительному пути, который мне слишком хорошо знаком. Я наблюдала, как это происходило с моей матерью, большинством ее постоянных кавалеров и длинным списком других людей. Если ничего не изменится, причем в ближайшее время, Дигби Бойд и его хоррор-романы, ставшие бестселлерами, канут в Лету.

— Одиночество и все эти вопросы в моей голове иногда разъедают меня изнутри.

Пристально смотрю в расширенные зрачки Далтона: — Это кокаин тебя заебал, братан. Завяжи. Пожалуйста. Ради меня.

— Немного кокса еще никому не повредило, Дерек. Это помогает мне пережить день.

— Так ли это, Далтон? Серьезно?

Субботним утром после очередной адски долгой недели встаю пораньше и еду в Парк-Сити, чтобы навестить отца и брата. И хотя мне плевать на все эти шикарные машины, которые у меня под рукой, на женщин, которые предлагают мне себя почти ежедневно, на непомерные счета в банках и вообще на весь роскошный образ жизни, есть одна вещь, которая по-прежнему меня волнует.

Уоллес Киннард.

Мой отец был не просто родителем, но и опорой нашей семьи, столпом прочности. Он не только научил нас читать и писать, но и ценить, уважать и безоговорочно любить. Неутомимый труженик, построивший империю с нуля, одновременно воспитывая детей и заботясь о жене, потерял почти все, что имело для него значение, когда умер мой брат и, в конечном счете, моя мать.

Я обязан этому человеку абсолютно всем.

— Двор выглядит хорошо, папа. Цветы в этом году действительно распустились. Мама была бы в восторге.

— Они действительно выглядят хорошо. Но, черт возьми, никак не пойму, почему монархи перестали прилетать. Твоя мама обожала этих чертовых бабочек, — мы с Дэмиеном быстро переглядываемся, когда папа говорит о бабочках, на его глаза наворачиваются слезы при одном только упоминании о них.

— Давай, пап, — Дэмиен садится на диван и приглашает нашего стареющего отца сделать то же самое. В течение часа мы обсуждаем дела, затем коротко говорим о смерти двоюродной племянницы Шона. После того как отец заявляет, что ничего не ел, кроме горсти крекеров с солью, Дэмиен отправляет пару картофелин в микроволновку, а я готовлю ребрышки средней прожарки на уличном гриле, пока отец откидывается в кресле на лужайке и опустошает две бутылки «Миллер Лайт».

Мы с Дэмиеном предпочитаем воду.

Обед заканчивается, и мы проводим несколько минут, вспоминая старые времена. Мамин пирог с кокосовым кремом. Любовь Далтона к гелю для волос. Воскресные ужины. Затем, как и каждый раз, на папу накатывают эмоции, и мои внутренности разрываются на части. Смерть Далтона опустошила отца.

Ничто не залечит душевную боль от потери ребенка.

Когда замечаю, что папа устает, умоляю его продать этот дом печальных воспоминаний и переехать в один из тех шикарных комплексов для пожилых людей. Как и в любой другой раз, это ни к чему хорошему не приводит, и я получаю тот же ответ, что и всегда: — Не сотрясай понапрасну воздух, сынок. Я умру прямо здесь, в этой постели, в которой умерла твоя мать.

Когда с беспорядком на кухне покончено, говорю папе, что собираюсь уходить, и обнимаю его чуть крепче, чем обычно.

— Сыновья, — говорит он у входной двери, — кто-нибудь из вас когда-нибудь остепенится и подарит мне внука? Это единственное, что я хотел бы иметь, прежде чем покину эту землю, — в его глазах мелькает веселье, и я понимаю, что за этим последует неудачная шутка. — Лучше займитесь делом, пока ваши писюны не отправились на вечный покой, — он опускает руку к своему паху и сжимает. — Эти чертовы непредсказуемые вещи не длятся вечно. Поверьте мне. С возрастом мистер Счастливчик уже не всегда просыпается со стояком между ног, как раньше. Так не пропадать же добру.

— Господи, папа. Мне не нужно было этого видеть или слышать, — улыбаюсь его попытке пошутить, которая, как мы с Дэмиеном знаем, была совершенно серьезной. Обняв его еще раз, делаю то же самое с младшим братом, которого вижу не так уж часто.

Чувствую себя так же, как и в любой другой раз, когда покидаю отчий дом. Как в аду, ощущая себя полным разочарованием, которым и являюсь, и тихие слова моего близнеца звучат в голове как заезженная пластинка.

Я с тобой, всегда.