Чтение онлайн

По правде говоря, расстройство — неправильное слово. Мама была бы в бешенстве, и даже в ее умирающем теле нашлось бы сил выгнать соседку-сплетницу взашей. Галка знала, что та приходит в лучшем случае пару раз за день, брезгливо морщится носом и повторяет одну и ту же историю, как ее свекровь тоже умерла от рака молочной железы, только вот никого не мучила, через месяц после первой химии ушла, во сне…

На настоящую сиделку мама не соглашалась, зная, какие войны Галка ведет с тараканами в общежитии и как иногда натягивает рукава водолазок на ладони, чтобы с запястья ненароком не выглянул лиловый синяк. Мама доказывала, что пока еще может сама подняться с кровати и доковылять до унитаза, а значит, никакие сиделки ей и не нужны.

— А я как должна почувствовать, добралась ты до унитаза или нет? — огрызалась Галка, у которой от этих разговоров привычно тянуло в желудке. — Хоть пиши мне из туалета, чтоб я не волновалась.

— Договорились, — мама глядела с насмешкой. — И фотографии присылать буду. Если два-три дня новостей нет, то можешь с лопатой приезжать.

— Дурная ты.

— Не дурней тебя.

Чайник на кухне плевался густой струей пара, пока изломанная мама сидела на краю стула и смотрела на свои руки, напоминающие тонкие птичьи лапы с черными толстыми нитями вен. Лицо у мамы было чуть удивленное, непонимающее.

— Может, в комнате чай попьем? — предложила Галка. — Я бы полежала после ночной смены…

— Нет, — мама вскинулась. — Тут пить будем.

Упрямая. И больно, и тяжело сидеть, а не уговоришь, даже под предлогом собственного бессилия. Пили чай — с липой и медовыми гранулами, с чабрецом и мятой. Галку от тепла и мягкого маминого голоса повело, потянуло в дремоту, и приходилось теперь то щипать себя, то головой мотать, то широко распахивать глаза. Мама рассказывала новости из телевизора, соседка смеялась невпопад — думала, наверное, что отрабатывает деньги перед заказчицей. Лучше бы заглянула лишний раз, какао на молоке развела…

Хотелось вынести маму на улицу и посадить на лавку, только бы она посмотрела на просыпающийся город, предчувствующий скорую декабрьскую стужу. Вспомнились детские прогулки до продуктового магазина, самые счастливые, когда мама несла в руках сложенный пакет и ровно пятьсот рублей, чтобы не набрать вредностей и вкусностей на последние деньги. Галка бежала перед ней, оборачивалась, смеялась.

Улыбка на полноватом и румяном мамином лице казалась теперь невозможной, никогда не существовавшей — приснилось, мелькнуло в фильме, ложные воспоминания.

— Галчонок, — мама дотронулась до ее плеча. — Ложись в зале. Свалишься где-нибудь на улице под куст, и не видать мне внуков.

— Это уж точно, внуков в наше время не допросишься, — закивала Лилия Адамовна. — Мой вон, за тридцатку, а ни жены, ни детей, ни невесты приличной… Как ты вон, умру, и внуков не повидаю.

— Да, вам-то совсем немного осталось, — сочувственно кивнула мама.

Соседка застыла, ее натянутая улыбочка прилипла к зубам. Галке захотелось одновременно расхохотаться и выбросить Лилию Адамовну за порог, снова, что ли, поговорить с мамой про сиделку, ну невозможно же в одной квартире сидеть с этой бестактностью на кривых старушечьих окорочках…

Вместо этого Галка растерла щеки и решила:

— Чай допью, и в общагу. На последнюю пару надо заглянуть.

— Молодец, — покивала мама, лицо ее отливало зеленцой. — Лучше уснуть на паре, чем у матери на мягком диванчике.

— Ты лучше скажи, когда тебе в больницу ехать?

— Да никогда. Я здоровая, как бык. Завтра нормы ГТО сдаю.

— Завтра и поедем, — влезла соседка. — Иван Петрович и спуститься поможет, и довезет. Только вот спина у него…

— Онколог же по расписанию, да?

— Нет, — мама попыталась подняться. — Пойду полежу. Устала.

— Онколог, да, — Лилия Адамовна понизила голос и чуть наклонилась к столу. — Срезы сделали, биопсию и анализы, проверят, действует химия новая или нет. Но я думаю…

— Лучше пряники иногда жевать, чем думать, — мама и правда встала, оперлась кулаками на стол. Заметила, как дернулись Галкины губы. — Еще повоюем, хватит уже заунывных панихид. Я живая вообще-то.

— Никто и… — мама оборвала Галку рукой:

— Перестань. И переживать прекращай, химия сильная, а побочки — просто услада, вытравит и заразу, и меня заодно, но я-то быстро восстановлюсь. Забьем? Через пару месяцев носиться буду, на работу пойду устраиваться… Ну, Гала, улыбнись! Так люблю твою улыбку.

Галка все-таки проводила ее до кровати, крепко обняла на прощание — ни веса, ни тела, одни полые кости и легенькая, светлая душа. Галка уверяла себя, что мама выздоровеет, она всегда справлялась и выживала, выкарабкивалась, с чего бы этому измениться? Только вот Галка, видимо, и вправду выросла. Закрывать глаза и прятаться под мамину юбку не хотелось, мысли накатывали сами собой, тяжелые, неповоротливые — а если нет? На что хоронить, с кем договариваться о месте на кладбище? В каком платье мама захочет лежать? И не спросишь у нее, она изо всех сил ерничает и устраивает клоунаду, только бы не показывать ровно такой же страх. Она уже сидит с ними на одной кухне, смерть, не старуха с косой, а тяжесть, холодая и липкая, вдавливает в табуретку, только кружки с чаем ей еще не налил никто, ждут.

Галка должна была подготовиться ко всему. Она копила деньги, заводила разговоры издалека и пыталась представить, как будет жить без мамы. Плакала по ночам до икоты, и соседки орали на нее, но легче не становилось. Грудь забило будто бы монтажной пеной, и та схватилась камнем, только вырезать. Матери уже вырезали опухоль, и все равно рецидив, и новая химия, и равнодушно-спокойный голос врача, отсекающий любой намек на Галкину истерику: «Прогноз плохой. Готовьтесь».

И Галка готовилась. Пыталась готовить и маму, но та вообще готовку ненавидела и предпочитала решать проблемы по мере поступления. Разве она уже умерла? Вот и нечего пока об этом говорить.

— Постарайся дожить до следующей встречи, — шепнула Галка маме в волосы.

— Клянусь своей вечной молодостью! Или ходить мне лысой, — она снова улыбалась, и Галка смотрела на эту улыбку во все глаза, пыталась ухватить соскальзывающими пальцами. Ей казалось стыдным тянуться за мобильником, кричать «Не шевелись!», фотографировать, да и уйдет эта искренняя улыбка, стоит им чуть пошевелиться, вздрогнуть. Столько в ней было любви, что ни одна камера не справится.

Закрыв дверь, Галка прислонилась лбом к ледяному железу и выдохнула.

Она порой думала, что останется после ее, Галкиной, смерти — что передадут семье или волонтерам, какие воспоминания? Вот эти деньги, спрятанные в карман халата, и сильное жжение в груди, как от изжоги? Разборы вещей Анны Ильиничны, перебравшие с водкой учительницы, вороватая Кристина? Или мамины шутки, неизменные, даже когда сатурация падает на минимум, а гемоглобин невозможно отыскать во всем ее бледно-немощном теле?..

Но то, что там останется вот эта вот улыбка, Галка не сомневалась.