Чтение онлайн

Я хотела упомянуть это Дурлейну, но, поднявшись за ним по лестнице, увидела, что он уже опустил кусок серебра в сундук с провизией более чем достаточно, чтобы возместить мешок пшеничных отрубей, который мы взяли для лошадей.

Плохой человек. Веские причины.

Эта мысль звучала у меня в голове всю ночь, пока мы ужинали инжиром, сыром и хлебом, который поджаривали над маленькой железной печкой. Мы сыграли ещё одну партию в каретт. Я выцарапала несколько заклинаний против холода на тонких деревянных стенах. Снаружи океан не переставая бился о зубчатые скалы убаюкивающий рёв, дремлющая угроза.

Ни задержавшихся прикосновений. Ни двусмысленных взглядов.

И только когда мы расстилали одеяла для сна, когда я опустилась на колени у маленькой печи, чтобы подбросить ещё несколько поленьев в огонь, Дурлейн тихо сказал:

— Знаешь, наблюдать за тем, как ты это делаешь, — удовольствие.

Я замерла.

Потом обернулась.

Он сидел под взъерошенной кучей своих одеял, без пальто, рубашка чуть сбилась, открывая бледную ключицу и половину сверкающего шрама. Его взгляд был прикован ко мне. Тёмный, как его волосы, острый, как его рога, этот намеренный, вскрывающий замки взгляд, который на один сбившийся удар сердца заставил меня забыть обо всём остальном в мире.

Удовольствие.

— Что? — выдохнула я, а затем захотела пнуть себя за это чёртово заикание за то, что так прямо шагнула в ловушку, которую он для меня расставил.

— То, как ты обращаешься с огнём. — Лёгкий наклон его головы. — Ты каждый раз чуть отстраняешься, когда начинаешь, и всё равно делаешь это. Я наблюдаю, как ты выигрываешь битву всякий раз, когда кладёшь ещё одно полено в пламя.

Я перестала дышать.

Даже заметив это, я не смогла толком заставить себя вдохнуть снова.

Было ли это комплиментом? Это даже не имело значения. Само наблюдение было ошеломляюще интимным, словно его пальцы лежали на моих запястьях, улавливая это непроизвольное вздрагивание всякий раз, когда пламя подбиралось слишком близко к моей руке, глупая маленькая слабость, или, возможно, давний шрам, и всё же несколькими словами он сумел превратить это во что-то… героическое?

Так это начинается? Потянется ли он ко мне теперь, его кончики пальцев тёплые, а шрамы холодные на моей коже, он ли…

Он не двигался.

Это осознание просочилось в мой затуманенный разум, как густой мёд. Он сидел всё так же на полу, подтянув колени, свободно обхватив их руками, удерживая мой взгляд так, будто не сказал ничего хоть сколько-нибудь необычного. Блеск в его глазах медленно сменился на веселье, на почти невинность. Это выглядело бы убедительно, если бы это было не его, это добродетельное выражение если бы оно не было написано на этих резких, пропитанных грехом чертах, которые я уже провела слишком много часов, разглядывая.

Его губы чуть изогнулись, или, может быть, это была лишь игра теней.

— Что-то случилось, Трага?

О, чёрт.

Этот ублюдок.

Я могла бы просто спросить его, я почти, почти была в этом уверена. Могла бы предложить ему продолжить. Могла бы стянуть с него этот красивый чёрный шёлк, могла бы узнать, такие ли его губы горькие, как слова, что с них сходят. Но он хотел, чтобы я спросила, и при одной этой мысли мои каблуки врезались в метафорический песок, потому что, как бы он ни искушал меня и ни провоцировал, я больше не ползу.

Он мог оценивать меня и вскрывать меня сколько угодно; это не делало меня воском в его руках.

— Ничего, — услышала я собственный голос, чуть выше обычного. — Ничего важного. А что?

Он не клюнул на наживку.

Он лишь ещё мгновение рассматривал меня, тлеющее, сводящее пальцы ног напряжение его взгляда, просачивающееся под кожу, как жар крепкого вина, а затем улыбнулся. Опасная улыбка. Без расчёта, без искусной соблазнительности; лишь порочное, почти озорное удовлетворение, и жар под моей кожей вспыхнул в настоящий костёр.

— Ты так хорошо сражаешься, — сказал он.

Чёрт возьми, ад под ним.

Я, должно быть, что-то ответила. Наверное, ответила потому что вскоре мы уже лежали каждый под своим одеялом, на безопасном расстоянии вытянутой руки друг от друга, а волны под нашей деревянной хижиной гремели своей бесконечной колыбельной, но всё, о чём я могла думать…

Ты так хорошо сражаешься.

Слава Смерти и её туманным преисподним, что мы поддерживали огонь, чтобы смягчить холод шрамов Дурлейна; иначе он мог бы почувствовать, как я горю.

— Разве тебе сейчас не следует сказать что-нибудь поэтичное? — предложила я.

Мы стояли на одном из более высоких утёсов на сегодняшнем участке побережья, ледяной ветер хлестал нам в лица, редкие капли соли взлетали вверх с тридцати футов под нами. Море было тёмным, ревущим чудовищем. Вдалеке из волн поднимались высокие базальтовые столбы, почти потусторонние в своей устойчивости перед яростью воды.

Я чувствовала себя живой.

И, больше всего на свете, безрассудной.

Дурлейн рядом со мной издал неопределённое «хм», его плащ развевался вокруг стройной фигуры, кудри хлестали по лицу.

— Я не думал, что ты большая поклонница поэзии.

— Я и не поклонница, — сказала я. — Но, возможно, готова сделать исключение, если кто-нибудь лирически сравнит мои глаза с бурлящей серостью штормового моря, или…

— Ничего подобного я делать не буду, — перебил он, и в его привычно скучающем придворном голосе прозвучала тонкая нить веселья. — Для начала, они очень зелёные.

Я ухмыльнулась.

— Попался в мою ловушку.

— Я не любитель, Трага. — Его косой взгляд был полон фиолетовых искр неодобрения, и ещё чего-то, от чего моё сердце одновременно дёрнулось в пяти направлениях. — Твои глаза были, вполне возможно, третьим, что я в тебе заметил.

Вот это уже была ловушка для меня.

Каждый клочок моей хищной интуиции это знал, и всё же устоять перед искушением было невозможно. Дверь, манящая открыться, и как я могла удержаться, если за ней могло оказаться всё, что мне нужно?