Чтение онлайн

— Не надо! — выдохнула я, не задумываясь.

Он замер.

Затем его рука опустилась, и Джей пронёсся мимо него невредимым, разбрызгивая размокшую землю, чтобы добраться до тел.

Туман уже начинал снова сгущаться. К тому моменту, как Дурлейн подошёл ко мне, свет под его кожей угас до привычной алебастровой бледности, я уже не могла разглядеть другую сторону поляны или отчаянные движения Джея. Только мы двое — я, вся в грязи, и принц Дома Аверре, несущий смерть, только что уничтоживший половину гарнизона городских стражников, окружённый лишь ядом и гибелью.

Ты в порядке? — он должен был спросить.

Почему ты позволил ему уйти? — он должен был спросить.

Вместо этого он рассеянно поправил пуговицы своего пальто. Стряхнул брызги грязи с рукава. Быстро окинул меня взглядом, затем отвёл глаза и сказал:

— Займись своими ранами и переоденься во что-нибудь сухое. У нас впереди долгий день.

Глава 20

Дождь начался ближе к концу дня.

Сначала это был ровный моросящий дождь, окутывающий мир серой пеленой, вытягивающий последние краски из изрезанных холмов вокруг нас. К тому времени, как мы пересекли границу владений Уайтмосс, он превратился в неумолимый ливень — тяжёлые, хлещущие капли, которые за считанные минуты промочили мои перчатки и одежду насквозь.

Нам всё ещё оставался примерно час пути верхом.

Хорошие новости, пыталась я сказать себе сначала; вода смоет наш след и сделает невозможным преследование для любых выживших птиц. Каждый шаг под этим ливнем — ещё один шаг прочь от Кестрел, от мира, который я оставила позади, от оружия, которым сделал меня Аранк, и я должна быть благодарна, чёрт возьми, за каждую каплю, стоящую между мной и этими воспоминаниями.

Но в пронизывающем весеннем ветре моё мокрое лицо вскоре стало таким холодным, что я почти перестала его чувствовать. Пальцы превратились в ноющие ледышки, ноги — в онемевшие тяжёлые комки внутри промокших сапог. Рядом со мной Дурлейн ехал с пустым, выхолощенным выражением лица, не моргая и не вздрагивая под ударами дождя — это было не столько стоическое спокойствие, сколько оцепенелая отрешённость, которую я видела на лицах солдат после порки. Он не говорил. Если он и замечал мои всё более частые взгляды в его сторону, он никак этого не показывал. Единственными звуками были настойчивый барабан дождя, чавканье копыт в грязи и редкие далёкие раскаты грома.

Я сжалась в седле Пейны и напомнила себе, что делаю это ради Ларка. Что со мной всё в порядке. Что в Нифльхейме, без сомнения, будет холоднее.

Почему-то это не слишком помогало.

Свинцово-серое небо становилось грязно-чёрным, когда мы достигли Свалы; поверхность реки побелела и вспенилась от дождя. Сквозь ливень я едва различала силуэты домов Нэттл-Хилл. Они тихо жались к склону над нами, словно испуганные животные, старающиеся стать незаметными — тёмные и покинутые, лишённые всех звуков, кроме хлопанья ставней под порывами ледяного ветра.

— Держись левой дороги.

Мне потребовалось усилие, чтобы выговорить слова обмороженными губами; я звучала, как пьяная, заплетающаяся.

— Дома на южной стороне в лучшем состоянии.

Дурлейн никак не показал, что услышал меня.

В пустоте его взгляда было что-то по-настоящему тревожное — в том, как он, казалось, смотрел сквозь проливной дождь, сквозь холмы и дома и обещание тепла, даже сидя в седле. Когда я направила Пейну на левую тропу, Смадж последовала за нами, и я не могла понять, ведёт ли её он, или она просто решила, что я знаю, что делаю.

— Дурлейн? — крикнула я через плечо.

Тишина.

Чёрт.

Прежде всего — крыша. Я снова повернулась вперёд, щурясь сквозь пелену дождевых капель, пока мы поднимались по склону, где тропы превратились в узкие реки грязи под нашими ногами. Большинство домов, мимо которых мы проезжали, находились в плачевном состоянии — прогнившие крыши, зияющие дыры — но на дальней стороне поселения, где холм защищал здания от худших порывов ветра, всё было чуть лучше. Там я нашла старую пекарню, дом, в котором мы с Ларком однажды ночевали во время наших странствий; крыша всё ещё была в основном цела.

Я бы пробормотала слова благодарности миру, если бы мои губы могли слушаться.

Слезть с лошади оказалось жалким зрелищем: ноги одеревенели от холода и долгих часов в седле, порез на руке теперь болел сильнее, когда все мышцы вокруг него сжались от холода. Отвязать сумку от седла заняло вечность. Дурлейн всё ещё не пошевелился к тому моменту, как я наконец стащила её со спины Пейны — сидел в седле неподвижно и прямо, взгляд устремлён куда-то в бесконечность, чёрные волосы струйками воды стекали по его лицу.

— Дурлейн? — сказала я снова.

Никакого ответа.

Выругавшись, я, спотыкаясь, подошла к нему, схватила поводья Смадж и повела обеих лошадей к конюшне рядом с пекарней. В прошлый раз мы нашли там кучу тюков сена. Они всё ещё были на месте, пыльные, но сухие, и я снова почувствовала постыдное желание расплакаться от благодарности.

— Дурлейн.

Я схватила его за руку и бесцеремонно встряхнула, пока в нём словно не пронеслась искра осознания, и его глаз резко не метнулся ко мне.

— Мы приехали. Пора разводить огонь.

Его посиневшие губы дрогнули.

Его голос был почти неслышен:

— Не могу.

Чёртова огнерождённая магия. Нет тепла тела — нет огня… это с ними происходит, если они слишком остывают? Могла ли я избавиться от Аранка, просто столкнув его весной в горный ручей, и вовсе не нужно было бы бежать из королевства?

С приглушённым проклятием я отпустила его промокший рукав и сказала:

— Тогда хотя бы слезь с чёртового седла. Я постараюсь сама.

Ответа не последовало, но когда я закинула свою промокшую сумку на плечо и нырнула в дверной проём самого дома, шорох мокрой ткани подсказал, что он движется за мной.

Старая пекарня была низким домом из двух комнат: спальня сзади и пекарня спереди. Я направилась в последнюю — она была больше и в ней всё ещё стояла старая печь в углу, сложенная из камня и почти такая же неразрушимая, как холм под нашими ногами. Когда мы с Ларком нашли это место в один из милосердно сухих летних дней, там не осталось ни дров, но мы тогда насобирали обломков досок и жердей из других домов в деревне, и многое из этого всё ещё лежало там, где мы его оставили.

Я ожидала, что при виде этого меня накроет пропасть отчаяния — брёвна, которые Ларк рубил для меня своим старым надёжным топором — но почувствовала лишь слабый укол тревоги. Возможно, холод притупил моё сердце.

Я сложила несколько меньших обломков в старую печь, затем бесконечно долго чертила над ними Каунан. К тому моменту, как по краям наконец поползли языки пламени, Дурлейн, пошатываясь, вошёл в комнату вслед за мной — взгляд всё ещё пустой, пальцы неловко дёргали пуговицы его пальто. Всё это выглядело так, словно лунатик пытается открыть дверь.