Чтение онлайн

Костыль вдруг забеспокоился:

— Потопали, потопали! Отбои уже объявили. Шорохи слышите, а главное мимо ушей пропускаете.

И Костыль первым покинул котельную. За ним потянулись и остальные. Без объятий и долгих прощаний. Не на другом конце города живут, бок о бок.

Игорь, уходя последним, задержался у двери.

— Ты дверь закрываешь?

— А как же! — удивился Пан, почти с интонацией Жванецкого. — Как только всех посчитают вертухаи, так сразу же и запрусь. Пузырь раздавлю и на боковую.

Счет заключенным велся два раза в сутки: утром и вечером. Но если и по утрам их всегда выстраивали барак за бараком перед походом на завтрак в столовую, то по вечерам вертухаи ленились выстраивать, а довольствовались лишь тем, что после отбоя, когда все заключенные ложились по койкам, со списком пробегали по баракам, производственным зданиям и бытовым, где могли находиться на работе заключенные, и пересчитывали их. Если все совпадало, то никого и не беспокоили, спи себе на здоровье. Но если счет не сходился со списочным составом, вот тут и начиналось самое неприятное: всех выгоняли на воздух, несмотря на то, какая там погода, и в бурю, и в дождь, и в жуткий мороз. И держали там до тех пор, пока не сходился счет или не получали вещественных доказательств о побеге группы заключенных. Перекличка была именная, трудно было ошибиться, так что всегда все знали имена своих героев, тех, кто решился на отчаянный шаг и давал деру в тайгу, где и опытному охотнику заблудиться было раз плюнуть. И если беглецы не топли в болотах, не попадали в объятия медведя или в пасть волка, не умирали от укуса змеи или от голода, то обязательно попадали к позорному столбу, столбу пыток и издевательств, после которого следовала либо смерть, либо каторжная работа на каменоломне, заканчивавшаяся тоже смертью.

Куда ни кинь, всюду, клин. Но не в три аршина земли, которые положены каждому умершему христианину, а клин выработки в каменоломне, откуда сбрасывали голый труп не только без отпевания, но и лишая душу успокоения, тело погребения в земле.

Пан, оставшись в одиночестве, не удержался от искушения и допил остатки самогона, выгнанного из клюквы.

Подумав о клюкве, Пан сразу же вспомнил строчки, всплывшие из далекого детства:

Запрятав подальше пустую бутылку, из которой, при желании, можно было выжать еще несколько капель спиртного, Пан стал ждать прихода проверяющего, после чего можно будет закрыть дверь, проверить давление в топке огнедышащего котла и, думая о разном, плохом и хорошем, медленно погрузиться в спасительный сон. Тогда если и снится плохое, то лишь до утра, пока не проснешься. А наяву-то и начинается… И так каждый день в течение долгих, муторных и тоскливых лет.

Поневоле спрячешь прошлое в долгий ящик памяти и будешь жить не только сегодняшним днем, а сегодняшним часом, сиюминутной жизнью, когда лишь запроволочная природа вызывает спасительное успокоение и понимание, что не так уж здесь и плохо, как поначалу казалось, жить можно. Наступает растительная жизнь. Только растение, занесенное ветром еще семечком в расщелину громадной базальтовой скалы, где тот же ветер нанес тонкий слой спасительной земли, а дождь ее вовремя смочил, может прорасти, уцепиться намертво корнями почти не за что и жить, и расти, победно шумя листьями, приветливо трепеща перед солнцем ветвями.

Проверяющий, как всегда, влетел в котельную с неизменной солдатской шуткой:

— Не сбежал еще?

— Да погощу пока! — так же привычно отшучивался Пан, приветливо делая ручкой проверяющему.

Он был убежден, что вполне можно обходиться вот такими проверками, потому что, если кто „сделал ноги“ от „хозяина“, то уже сделал, и никакими перекличками его в строй не вернешь. А держат на морозе в отместку за то, что доставили проверяющим излишнее беспокойство. А может, и просто так, для порядка.

Проводив взглядом проверяющего, близко к нему Пан боялся подходить, не дай Бог учует, не миновать тогда БУРа, а доброго сна в теплом и сухом помещении, каковым являлась котельная, в помине не будет.

Когда шаги проверяющих стихли вдали, Пан закрыл дверь на крючок и лег спать, предварительно проверив, на всякий случай, показания приборов, чтобы не передать тепла, топили на самом минимуме и только административное здание и механический цех, потому что именно там и работали вольнонаемные, об их здоровье необходимо было беспокоиться. Холодные ночи так выстужали помещения, что находиться в них можно было лишь одетыми в ватники. А что же за работа в ватниках. Производительность труда упадет, убытки намного превысят затраты на обогрев. Ну а свой родной „крикушник“ не отапливать тем более было глупо, что толку сидеть и мерзнуть.

Пан уже погружался в сладкий сон, когда услышал, как звякнул об окованную железом дверь упавший крючок.

„Мимо дырки, что ли, я его сунул? — с трудом подумал Пан, размышляя: вставать или не вставать, чтобы закрыть как следует на крючок дверь. — Да черт с ней, не украдут меня“.

Но тут он услышал легкие приближающиеся шаги и заставил себя открыть глаза, приподняться и посмотреть.

— Это ты? — только и успел сказать он, широко раскрыв от ужаса глаза.

Страшный удар по голове мгновенно выбил его из сознания, вернуться в которое ему уже не пришлось…

Готовясь ко сну, Игорь Васильев случайно столкнулся в дверях с кладовщиком, сидевшим за двойное убийство. Вообще-то его приговорили к расстрелу, но неожиданно для всех помиловали, дали пятнадцать лет и отправили в зону. Но в „крытке“, крытой тюрьме, он просидел два года, ожидая либо расстрела, либо помилования. Его помиловали, найдя смягчающие вину обстоятельства. По свидетельству соседей, жена и теща, которых он „замочил“ топором, беспрерывно над ним издевались, жена изменяла, оскорбляла при свидетелях, как и теща. По показаниям свидетелей, и у ангела сдали бы нервы. Терпел он, терпел из-за дочки, которую теперь воспитывала тетка, сестра убийцы, а потом взял топор и порешил и жену, и тещу. С кого он начал, не помнил, но невменяемым его не признали, так бы и расстреляли, да вот повезло.

На долгие пятнадцать лет имя ему заменила кличка Мочила Деревенская, характер его изменился в худшую сторону, был он хмурым и неразговорчивым, слова из него нельзя было вытянуть, ни с кем не общался, ни с кодлой Полковника, ни с „мужиками“. Работал он на выворотке рукавиц, руки у него были страшной силы, план перевыполнял и числился на хорошем счету, но ни во что не лез, не вмешивался, жил сам по себе.

Столкнувшись с ним, Игорь сразу же ощутил его литые мускулы, наработанные не в спортивных клубах, а на тяжелой деревенской работе, причем, как говорят, и пил-то он очень мало, не в пример своим землякам.

Но не это поразило Игоря. Из-под полы кладовщика — почему ему доверили кладовку, тайна сия была велика, может, из-за его неподкупной честности, может, по каким другим соображениям — вылетел острый тесак и вонзился в деревянный пол рядом с ногой Игоря Васильева.

Игорь даже не успел испугаться, как Мочила деревенская ловко и непринужденно подхватил нож и спрятал его на место.

— Шнурок лопнул! — сообщил он Игорю доверительным тоном и вышел из барака.

„Теперь все вооружились! — подумал Игорь. — Особенно в сортир никто без ножа не ходит. Боятся! Во, страху нагнал убийца!“

Другой мысли Игорю и не пришло в голову, сколько он уже таких тесаков перевидал в зоне, механический цех работал с опережением спроса, потому что какая-то часть ножей пропадала во время беспрерывных шмонов. Владельцев не находили, но ножи всегда конфисковывали, сопровождая конфискацию матом и угрозами пересажать всех в БУР.

Игорь занялся собой перед сном: вычистил зубы. Лечить их здесь было негде, эскулап мог лишь выдрать зуб или сделать обезболивающий укол, а бормашина была уделом поселка, там только для жителей и вольнонаемных был стоматологический кабинет, где рассыпающийся от старости стоматолог лечил больные зубы на столь же рассыпающемся стоматологическом кресле.