Чтение онлайн

Того, кто начал убивать, всегда требуется остановить и как можно быстрее, иначе он будет убивать снова и снова. И кто-кто, а Пан это знал лучше других, вся его жизнь прошла среди бандитов и убийц, и хотя он сам ни разу не переступал грань, отделяющую его от всех других людей, он много раз сталкивался с такой пограничной ситуацией, когда мог это сделать. И чувствовал, что переступившему черту обратной дороги нет.

— Здесь не место для разговора! — отказался продолжать опасную тему Игорь. — Вечерком, перед сном посидим на завалинке, погутарим!

— „Погутарим“! — передразнил Пан Игоря. — Южный диалект у тебя откуда?

— Была у меня одна южаночка! — мечтательно протянул Игорь, стараясь хоть этим отогнать неотвязную мысль о Лене.

— Во! — обрадовался Пан. — Самое время поговорить о бабах. Говорят, у нас откроют женскую колонию рядом с нами.

— Большей чуши придумать нельзя! — согласился Игорь.

Все слухи шли в колонию с воли. Игорь это знал прекрасно. Если такой слух пошел, то его источником мог быть любой. Правда, Игорю было неприятно, что могут подумать и на него, но все равно, рано или поздно строители узнали бы, для кого строят бараки.

А разметка будущей колонии уже началась.

— Почему чушь? — не согласился Пан. — Дрочить и то веселее будет. Одно ощущение, что рядом с тобой находится женщина, делает жизнь совсем другой.

После завтрака Игорь отправился в административный корпус оформлять бумаги, которые теперь, как он понимал, со смертью Горбаня потеряли свое значение и стали никому не нужны.

Он не ошибся.

— Наша работа вся пошла насмарку! — такими словами Вася встретил Игоря. — Наш подопечный Горбань „копыта“ отбросил сегодня ночью. Инфаркт миокарда. Или как там?

— У меня другие сведения! — сказал Игорь. — Говорят, что его казнили, как английского короля Ричарда: загнали раскаленный штырь глубоко в зад. Так что инфаркт иногда имеет совсем другие причины. Как это там в юмореске? „Что болит? Голова! А уколы куда делают? В задницу. Надо же, какая связь!“

Вася сделал такое удивленное лицо, что лишь очень опытный человек смог бы распознать игру в поддавки. Но Игорь таким жизненным опытом не обладал.

— Не может быть! — деланно удивился Вася. — Я могу показать тебе труп Горбаня. Тебя уже трупами не удивишь все равно, привык. У него очко в полном порядке. Ни следа от ожога.

— У английского короля тоже все было в полном порядке, — усмехнулся Игорь. — Просто ему предварительно вставили в зад полый рог с отпиленным концом, а уж потом загнали внутрь раскаленную железяку.

— И ты думаешь, это такая приятная процедура, что Горбань стонал от наслаждения? — усмехнулся Вася. — Он бы орал как резаный.

— Гражданин начальник, гражданин начальник! — насмешливо протянул Игорь. — Вам ли не знать, что существуют такие вещи, как кляп и „намордник“?

Вася не нашелся что сказать в ответ на предположения Игоря, и сразу перевел разговор на другую тему.

— Шеф приказал перебросить тебя на постройку женской зоны! — сообщил он, лукаво улыбаясь. — Будешь заместителем прораба. Зеки тебе за Горбаня — многое простить могут. Они считают, что это ты его раскрутил.

— Им уже объявили о смягчении внутреннего режима? — поинтересовался Игорь.

— Куда спешить? — засмеялся Вася. — Сначала надо быстро построить забор, бараки.

— Чем, интересно, женщины будут здесь заниматься? — поинтересовался Игорь.

— На швейке будут работать в три смены! — усмехнулся Вася. — И ночная будет самая почетная.

— Почему? — не понял Игорь.

Но Вася только загадочно усмехнулся и не ответил. Не мог же он все рассказывать заключенному, пусть и пользующемуся определенными привилегиями, вызванными, как понимал Вася, какими-то услугами Васильева начальнику колонии Дарзиньшу.

Сам Вася не знал о задумке своего шефа. Об этом никто и не должен был знать, потому что организация была суровая, и болтунов в ней не было, не задерживались на этом свете, а на том болтать разрешалось все, что угодно, от этого там зависело, куда тебя пошлют: то ли в рай, то ли в ад, то ли надолго задержишься в чистилище, которое, в понимании зека, действует наподобие пересыльного пункта, „пересылки“, короче.

Игорь счел нужным поинтересоваться насчет работы с бумажками. Она его очень заинтересовала.

— А когда папки лопатить? — спросил он. — Вдруг там еще что-нибудь интересное откопать смогу?

— Сможешь, как только зону построим! — согласился Вася. — Бумажки могут и подождать. Никуда они от тебя не уйдут. Это — твоя корысть. Не отнимут.

„Надо же! — усмехнулся про себя Игорь. — Как смещаются акценты в зоне. Нудная работа с бумажками, оказывается, корысть по сравнению с каторжным трудом в каменоломне. Это Вольер считал, что „великие горести оказываются всегда плодом корыстолюбия необузданного“, а в зоне знак минус зачастую превращается в знак плюс, в возможность выжить“.

— Но я же в строительстве ни бум-бум! — заметил Игорь.

— Там прораб бум-бум! — засмеялся Вася. — А ты для пригляду! Раз о тебе слух пошел, что ты следователь экстра-класс, то тебя станут побаиваться, воровать меньше будут.

— И здесь воруют? — удивился Игорь.

— Мы что, на Луне? — тоже искренно удивился Вася. — „Куда конь с копытом, туда и рак с клешней“. Знакома тебе такая поговорка? А раком здесь мастера ставить!

— Знакома! — согласился с правотой Васи Игорь. — То есть я буду выступать в роли надсмотрщика?

— Не совсем! — уклончиво ответил Вася. — Скорее помощника начальника колонии. И работать не за страх, а за совесть.

— Согласен! — решил Игорь, вызвав смех уже больше злорадный.

— Твоего согласия никто и не спрашивает! — отрезал Вася. — Что „хозяин“ скажет, то и должен делать.

И хоть неприятно было это слышать Игорю, но пришлось согласиться. Воли его здесь не было и еще целых десять лет не могло и быть…

Дарзиньш был очень доволен, что судьба забросила к нему в колонию Игоря Васильева.

Широк человек, во всем широк! А уж русский тем более. И хотя Дарзиньш не был чисто русским, у него только мать была русской, а отец латыш, из тех латышских стрелков, что охраняли Ленина, подавляли и расстреливали выступление левых эсеров, а потом, когда им разрешили вернуться домой, в Латвию, остались на своей второй родине, России, обзаведясь здесь женами и детьми, все равно Дарзиньш считал себя русским и после войны так расправлялся со своими бывшими соплеменниками, что сто очков давал любому стопроцентному русскому.