Чтение онлайн

Таким же сном был объят и весь край за Чолутекой. Солнце еще стояло высоко в небе, когда дорогу перегородил выкрашенный в бело-красную полоску шлагбаум. Гондурас вроде бы и не начинался, а уже кончается. Кроме таможенников, мы так и не увидели здесь живого гондурасца.

Горький рекорд был поставлен. Самый печальный рекорд на всем нашем пути.

— Считайте, что самое худшее у вас позади! Ни в одной стране Центральной Америки нет таких прекрасных дорог, как у нас. Повсюду асфальт, бетон, никаких камней. От границы до границы!

Он чем-то напоминал зазывалу на ярмарке, хотя и носил мундир сальвадорской пограничной стражи и говорил не в пустоту. Скорей всего, он сказал полуправду. Пограничный шлагбаум разделял два различных государства, два разных мира, два противоположных полюса жизни. С безводной равнины на гондурасской стороне сюда волнами поднимались холмы, склоны которых были расчерчены геометрически правильными схемами полей и плантаций. Сахарный тростник, цитрусы, бананы и тут же челки низкорослых ананасов, за ними ряды пятиметровых канделябров сизаля.

В кроваво-красных лучах заходящего солнца, словно угрожающе поднятый палец, величественно вздымалась темно-синяя громада вулкана. Исполин Сан-Мигель взирал с высоты двух тысяч метров на колыбель свою и владения, на свою мать и жертву, на просторы восточного Сальвадора; он взирал на город того же имени, который умоляюще вздымал к нему культяпки разбитых башен, город, оплетенный паутиной свежих лесов. Он был исполнен высокомерия к тем, кто испокон веков занят сизифовым трудом.

— Мирек, такого гаража у «татры» еще не было. Взгляни-ка на него!

— Весьма сожалею, — приветствовал и вторую половину экспедиции трактирщик, он же владелец гостиницы в Сан-Мигеле, — но искать гараж здесь бесполезно. Для этого ведь существует улица.

Но ему все стало понятно, едва он выглянул за ворота. Среди бушующего людского моря качалась крыша машины. Кто знает, что там происходит со стеклами? И что будет с ними до утра на темной улице? Ведь даже и здесь люди не ангелы, несмотря на то, что имя их города звучит так свято.

— Что ж, заезжайте внутрь, раз такое дело, — наконец решился трактирщик. — Уберем два стола, и готово.

Это был один из традиционных отелей, построенных в староиспанском стиле в древнеиспанские времена Америки. Он жил, и ел, и спал спиною к улице, во внутреннем дворе — патио, куда выходили двери всех комнат, кладовых и кухни. Здесь трижды в день устанавливались и накрывались столы, здесь во время сьесты и в душные ночи между колоннами развешивались гамаки, спасение от призрака пропотевших простыней.

На этот раз патио выполнило еще одну, до сих пор неизведанную им роль. Сюда с улицы через ворота «татра» пробралась до самой столовой, часть которой на сегодняшнюю ночь отрезали под гараж. До сих пор еще ни в одном отеле «татра» не бывала перед нашими глазами в течение всей ночи. И нигде больше «татра» не будет заглядывать в тарелки стольким людям, как в тот вечер в Сан-Мигеле.

Неподалеку под пальмами на огромном квадрате площади перед кафедральным собором все еще стояли кучки городских папаш с расфранченными дочками, но сразу же за углом идиллия кончалась. Горбатая мостовая посредине вогнулась и превратила всю улицу в единое широкое русло без тротуаров. С дождями здесь шутки плохи, и лучше уж река на улице, чем пруд в подвале.

Благодаря этому соломонову мероприятию улицы перестали быть улицами. На расстоянии всего одного квартала от площади механизированный транспорт капитулирует. На краю наклонной мостовой стоят два-трн ослика, запряженных в двухколесные кары. Опустив голову и растопырив уши, они стоя спят, хотя вокруг них оживленно бурлит жизнь вечернего города. Здесь за стенами бедняцких домов нет места для тенистых патио; всеобщим кабинетом, столовой, базаром, а нередко и спальней здесь служит улица.

Вдоль стены лепятся одна к одной лавчонки, открытые со всех сторон, без крыш, без дверей, без прилавков. Три-четыре ящика, на них доска — это лишь кое-где. Сапожники, портные, парикмахеры и чистильщики обуви занимаются своим ремеслом на пороге собственного дома и посреди улицы, где им больше понравится.

В нос ударило смрадом залежалого мяса и гнили остатков овощей. Ага, мясники и зеленщики складывают непроданный товар и грузят его на кары, спустя немного времени они потревожат сон осликов. Об отбросах на мостовой никто не заботится.

Понемногу жизнь переливается поближе к большим котлам, из-под крышек которых тянет ароматом вареной баранины. Здесь находятся «отели» сан-мигельской бедноты. За несколько сентаво тут можно получить кукурузную лепешку с куском мяса, жареную кукурузу либо бананы. Если звякнуть о доску хотя бы одним медяком, можешь набрать себе поварешкой супу. Если твой карман начисто дыряв, подожди, пока наедятся те, что заплатили. Тогда дождешься остатков. Может быть.

Ведь Эль-Сальвадор самая богатая страна Центральной Америки, об этом все знают.

Новый день подбавил нам немного иных впечатлений. Поворотный пункт Сан-Мигель завершил ту удивительную перемену, которую начали шлагбаумы у границы. Беспрестанно удивляясь, мы перестали удивляться и тому, о чем там, на юге, более всего тосковали: образцово-показательному асфальту, наклонным виражам, великолепному шоссе, рассчитанному на предельные Скорости.

Ну как тут мчаться, когда с большим удовольствием остановился бы и любовался без конца. Здесь можешь остановиться в любом месте, смотреть в любую сторону и нигде не почувствуешь одиночества, всюду вокруг будут люди. Много людей. За Сан-Мигелем селения следуют одно за другим, а между ними муравьиная возня на полях, плантациях, пастбищах. Ведь большая часть населения Сальвадора живет в деревне. Правда, жизнь их не устлана розами, это видно с первого взгляда. Это особенно хорошо видно по газетам 1932 года, когда в забастовках на кофейных плантациях крупных американских компаний погибло более десяти тысяч сальвадорских рабочих. Люди вокруг Сан-Мигеля живут под соломенной кровлей и в деревянных халупах, кажется, что они созданы из жил, костей и мозолей. Но они здесь, они живут и превращают свою землю в цветущий сад.

Говорят, что статистике якобы все известно. Она может объяснить и то, почему здесь роится столько людей. Сальвадор— самая маленькая страна на территории всех трех Америк. Если разместить его в нашей Моравии, то она окажется для него велика. И при этом он кормит два с четвертью миллиона людей, в среднем сто шесть на каждом квадратном километре.

Но давайте отложим статистику до вечера, пока мимо проносится стихийное сообщество того, что статистики еще не вставили в ровные колонки цифр, сумм и уважаемых «средних». Последние хлопковые поля, арьергард сизаля, который называют здесь генекеном. И вот шоссе ворвалось во второй этаж Сальвадора, на пастбища, разбросанные на высоте пятисот метров над уровнем моря. Тропические леса тоже приблизились на досягаемое расстояние, чтобы уберечь землю от высыхания заживо. Душное приморье переходит здесь в мягкие субтропики, вся земля словно бьющий фонтан жизни.

Километрах в ста за Сан-Мигелем дорога взяла девственные леса штурмом, врезавшись прямо в стену их. Эти буйные заросли зелени не имеют ничего общего с высохшими космами северо-западной Коста-Рики. Опутанные сетью лиан и сверкающие в кронах пестрой палитрой растений-паразитов, они окутали нас ароматом тлеющих листьев. Даже орхидеи и те были здесь.

Но рука человека нарушает этот нетронутый мир дикой растительности, прореживает ее, подрезает, окапывает, чтобы взять от здешней земли все, что нужно. Именно здесь, на этой высоте, начинается полоса кофейных деревьев. Отсюда и до высоты, превышающей тысячу метров, кофе чувствует себя как дома. От крон редкого леса время от времени доносится аромат белоснежных цветов, среди которых красно просвечивают созревшие плоды. Но даже здесь, в идеальных условиях, кофейное дерево берет лишь половину солнца. Второй половины ему не выдержать. Поэтому оно прячется в полутени защитной поросли.