Чтение онлайн

Мы едем еще некоторое время, и вот уже спадает покрывало густого леса. У наших ног лежит живописная Valle de las hamacas, Долина гамаков. Правильнее было бы назвать ее «Раскачивающейся долиной», но и без этого триста тысяч жителей Сан-Сальвадора, столицы республики Эль-Сальвадор знают, что перед Гефестом все равны, начиная от Огненной Земли и кончая Мехико. Исключений не бывает, меняется лишь очередность в зависимости от настроения вулканов.

Но только Сан-Сальвадор от своей пропотевшей, помятой и придушенной соседки Манагуа находится гораздо дальше, чем показывает спидометр. Всему миру улыбается он, окруженный венцом долин, здоровый, чистый и белый — юнак с плюмажем белоснежных облаков.

Более четырехсот лет известен фармацевтам, парфюмерам, фабрикантам дорогих сортов мыла перуанский бальзам. Эта нежно пахнущая жидкость сохранила свое название даже после того, как всему миру стало известно, что у перуанского бальзама столько же общего с Перу, сколько у «испанской птички» [5] с Испанией.

Исконная родина бальзама и единственное место в мире, где его добывают, находится в самой маленькой республике Центральной Америки. А поскольку для сальвадорцев очень важно опровергнуть это ошибочное название, они решили призвать на помощь даже филателистов всего земного шара. «Solamente el Salvador produce el genuino balsamo», — стараются убедить сальвадорские почтовые марки в порядке опровержения распространенной на весь мир неправды. «Только Сальвадор производит настоящий бальзам».

Но, увы, поздно, мир фармацевтов и парфюмеров уже забальзамировал свое заблуждение о бальзаме. Как же, собственно, это случилось?

Вскоре после открытия Нового Света испанскому королю был послан флакончик с коричневатой маслянистой жидкостью, распространявшей невыразимо тонкий и нежный аромат. Это был удивительный бальзам, чудотворное воздействие которого конкистадоры превозносили до небес. Власть и слава держались не на одном только золоте.

Испанцы вскоре убедились в том, что бальзам из Нового Света действительно исцеляет от многих недугов. Он затягивал свежие раны и поразительно очищал старые, гноящиеся. Так же быстро избавлял он кожу от нарывов и экземы — под железными доспехами испанцев и того и другого было более чем достаточно, — облегчал хронические заболевания желудка, при простудах и удушье освобождал дыхательные пути. Короче говоря, вскоре он стал пользоваться огромным спросом. К тому же выяснилось, что он придает духам большую стойкость. Индейцы считали его всеисцеляющим. Они выращивали бальзамовое дерево в священных рощах индейских царей и берегли их как зеницу ока, хотя с этих священных деревьев никогда не упало ни слезинки настоящего бальзама.

Испанцы поняли, что бальзам пахнет золотом. Нужно было обеспечить себе монополию на него.

Каждая лиса заметает за собою следы. К бальзаму их заметала цепь испанских спекулянтов, едва им стал известен подлинный его источник. Завоеватели открыли бальзам как священное масло в покоях последнего властелина ацтеков и там же узнали о его происхождении. Бальзам получил прозвище «перуанский», матросы действительно грузили его в Кальяо. Но ни один из них не знал о том, что их драгоценный груз переплывает Тихий океан вторично. В этом и заключалась хитрость доходного обмана. В то время в мире, собственно, было только одно место, где бальзам добывали — несколько километров тихоокеанского побережья нынешнего Сальвадора.

Владельцы монополии наглухо закрыли этот неприметный уголок земли и хорошо заплатили за молчание горстке матросов. А те тайно переправляли для них бальзам из Центральной Америки в Южную, далеко огибая панамский международный перекресток. В Кальяо его тайно выгружали и затем снова, но уже открыто грузили под видом богатств таинственной империи инков.

Завистливые конкистадоры лишь спустя несколько веков обнаружили обман и хотели подорвать доходную монополию контробманом, как это было сделано с бразильским каучуком. Они тайно вывезли семена и саженцы бальзамовых деревьев на Цейлон. Деревья хотя и выросли там, но сок их чрезвычайно мало походил на бальзам. И по сей день таинственные почвенные, климатические, а возможно, и какие-нибудь другие условия уберегли бальзам Сальвадора от всяческих козней, покушений и жульничеств надежнее, чем военный флот испанской короны.

Вероятно, потому, что настоящих бальзамовых деревьев на свете очень мало, и потому, что сведения о них были долгое время окутаны покровом тайны, у них столь богатая палитра названий. Индейцы Центральной Америки называют их «чукте», а также «паба». Древиеацтекское название их — huitziloxitl, «колибриево дерево». Названием «sernilla del obispo» — «епископские семена» — испанцы запутали историю бальзама еще больше. А когда перестало быть тайной, что дело не в семенах, а в дереве, его обозначили названием «cedro chino» — китайский кедр.

Мы стояли на пороге таинственной алхимической лаборатории сальвадорских тропиков, а потому не могли не взглянуть с близкого расстояния на краеугольный камень четырехсотлетней борьбы за монополию на товар, для которого испанцы выдумали засекреченный реэкспорт задолго до того, как этот термин стал терзать таможенников и торговцев наших дней.

Это была великолепная поездка. От столицы по восьмидесяти километрам безупречного бетонного шоссе мы пересекли пояс горных лесов, издали опоясывающих Сан-Сальвадор. Затем одолели еще несколько небольших подъемов и вот уже въезжаем в приморские горы на юго-западе республики.

Но на этот раз нас интересовали не шоссе и не лианы и даже не орхидеи и колибри. Мы ехали к бальзаму. И вот уже в воздухе появился его нежный аромат.

За селением Сонсонате мы очутились среди рощи драгоценных деревьев, которые доставили столько хлопот конкистадорам, после того как, отложив оружие, они стали озираться в поисках доходной торговли. Земля в окрестностях Сонсонате приносит двойную пользу. Бальзамовые деревья с их развесистыми, но редкими кронами прикрывают нижний этаж растительности — плантации кофе.

Стволы бальзамовых деревьев изуродованы длинными свищами от корней и почти до самых крон. Только наиболее свежие раны в коре поднялись еще не так высоко. От земли тянется вверх полоса покрасневшего дерева, лишенного коры на ширину от шести до восьми сантиметров. На краях раны заметны следы огня. У вершины виднеется что-то похожее на приклеенные полотняные ленты, почерневшие от пропитавшего их бальзама. Нужно ли еще что-нибудь пояснять о технике добычи?

Но изуродованы лишь некоторые деревья, кора остальных чиста и невредима.

— Все происходит очень просто, — начал свой профессиональный рассказ сеньор Хименес, бригадир добычи. — Обратите внимание, кора не тронута только у молодых деревьев.

— Это так, но вот дерево уже не очень молодое, около тридцати метров, а на нем нет ни царапины.

— Согласен, но до надреза у него впереди достаточно времени. Оно еще не созрело. Дереву положено расти по крайней мере лет двадцать пять, прежде чем ему впервые надрежут кору. Возраста вон тех, более толстых, вам здесь никто не скажет. И хотя иногда нам приходится их рубить, определить их возраст очень трудно. Возрастные кольца у них настолько плотные и при этом так повреждены ранами, что нам приходится довольствоваться весьма приблизительными предположениями. Правда, однажды мы попробовали вести добычу и с молодых деревьев, это было в тридцать втором году, когда циклон опустошил у нас старые плодоносные площади. Делать этого не следовало, бальзам с недозрелого дерева ценности не представляет. А дерево от этого слабеет.

Неподалеку в роще бальзамовых деревьев трудилась группа рабочих. Только вблизи мы разглядели, что в большинстве своем это были ребята не старше семнадцати лет. Один из них как раз взбирался на толстое дерево. Он буквально бежал босиком по отвесному стволу, как белка, не касаясь его руками. Его удерживала только петля из конопляной веревки, свободно облегавшая ствол и его бедра. Он делал два-три шажка, с молниеносной быстротой передвигал петлю на метр выше и снова бежал за ней. На плече его висела сумка с полотняными лентами, в руке чадила лучина.