Чтение онлайн

Он поднялся до самого конца длинной раны в коре дерева, метров десять над землей наверняка, и выдернул из нее полотняные тряпочки, пропитанные бальзамом. После этого острым ножом продлил разрез сантиметра на три-че-тыре, сбросил с него кору, обнажил кусок дерева острым кончиком ножа и раздвинул кору по краям раны, а затем к свежему разрезу приложил факел.

— Огнем он раздражает прилегающую ткань, после чего дерево начинает «плакать» обильнее, — пояснил Хименес. — Посмотрите, кора уже вспыхивает, сейчас парнишка быстро задует огонь и засунет туда тряпочки длиною с четверть метра. Он затолкает их как следует кончиком ножа под кору и хорошенько расправит там, чтобы они лучше высасывали. Ведь каждая капля бальзама драгоценна. Ну, а дней через десять он полезет на дерево снова.

Бальзамовое дерево невероятно стойко. Оно выдерживает столь жестокие хирургические вмешательства на протяжении веков. На некоторых стволах было нетрудно насчитать до четырнадцати разрезов, один возле другого, от корня до самой кроны. Это было похоже на самопроизвольное деление ствола, как у клеток, только в длину. Словно здесь происходит массовое перерождение старых стволов в целые колонии молодых.

— Взгляните-ка сюда, — привлекает наше внимание Хименес. — Вот здесь кора уже была не в состоянии перекрыть всю рану. В этом месте дерево погибло и выгнило, но кора сама произвела асанацию. Она прорастала в рану с обеих сторон до тех пор, пока не расщепила ствол. С виду кажется, будто здесь два ствола, но обратите внимание на то, что и у корня и в кроне ствол единый. Разве какое-нибудь другое дерево на свете выдержит что-либо подобное? Мне не известна ни одна более благородная и более выносливая порода. Если попробовать то же самое в нескольких десятках километров отсюда, возможно, эти же деревья погибли бы еще до первого разреза. Вам, наверное, известно, что кое-кто уже пытался подсидеть нас с нашим ремеслом. Ничего не вышло.

Остаток производственного процесса — это уже всего лишь кухонная ловкость. Собранные panales, полотняные ленты, пропитанные бальзамом, сперва обливают кипятком, а затем еще кипятят на медленном огне. Щепки и грязь всплывают на поверхность, после чего их выбрасывают. Вываренные panales как следует выжимают под прессом, и они снова возвращаются в процесс производства.

— Еще один вопрос, сеньор Хименес. Количество бальзама на рынке наверняка зависит также и от того, сколько воды останется в нем после кипячения…

— Плохо вы бальзам знаете, — засмеялся бригадир. Это благородная материя от начала до конца. Он отделяется от воды сам и раз навсегда. Воды в нем не остается ни капли. Многие пытались разжижить бальзам, но даже испанским золотоискателям это не удалось, а уж они-то были на такие вещи мастера!

Сальвадорский бальзам подобен благородному человеку. Он не выносит обмана, помогает людям в чем только может и не поддается пересадке. Он обошел весь мир, всюду ему рады, но дома он себя чувствует только в своем родном уголке — в Сонсенате.

С девятым ударом часов, минута в минуту, как и накануне, когда мы торопились на заключительную встречу с торговым представителем наших фирм в Сальвадоре, за оградой близлежащего рынка раздались резкие звуки фанфар доморощенного оркестра; жалобный плач трубы старался перекрыть щебетание кларнетов, оживленный ритм вальса вскоре сменился похоронным маршем, словно за стеной прощались с покойником.

— Давай-ка посмотрим, что происходит на рынке. Все равно нам нужно купить в дорогу свежих фруктов.

Мы с трудом пробираемся сквозь густую толпу покупателей и торговцев, обходим корзины с неотразимо-золотистыми апельсинами, пирамиды из ананасов, изумрудно-зеленые плоды манго, янтарные гроздья одуряюще пахнущих бананов, проскальзываем среди торговок, преграждающих нам путь и пытающихся навязать метровые гирлянды потрясающе белых цветов. Если бы нам удалось довезти такую красоту на родину и повесить на шею первой же девушке, которая встретит нас приветственным взмахом за пограничным шлагбаумом, — это одно дело. Но подвергнуть их смерти на груде чемоданов в раскаленной солнцем «татре», которую спустя некоторое время мы погоним навстречу новой стране? «Что вы, сеньора, не сердитесь на нас, но мы не купим…»

Оркестр, усевшийся в дальнем углу квадратного рынка под открытым небом, среди мясных лавок, видимо, привлек и тех, кто пришел вовсе не за мясом: здесь яблоку негде упасть, люди толкаются, встают на носки, рвутся вперед. Двое здоровенных детин, мясники в белых фартуках, прокладывают себе путь четвертинами говяжьей туши с торчащими мослами конечностей, которые, словно палицы, раскачиваются из стороны в сторону за их затылками. По проходу, образующемуся за ними, мы движемся к цели и вскоре оказываемся перед горсткой людей, надувающих красные щеки и торжественно взирающих на ноты. Ага, вот в чем дело: среди мясных туш, свиных голов и груд вымытой требухи, обвешанный гирляндами сарделек и утопающий в громе труб и флейт, в нише стоит алтарь со статуэткой какого-то святого, опутанного разноцветными лентами и усыпанного свежими цветами.

— Это святой Хуан-креститель, наш хранитель, — многозначительно шепчет одна из торговок, заметившая нашу неиспанскую речь и удивленные взгляды. — Мы играем для него целую неделю, чтобы он не забывал нас. Это наш добрый Хуансито…

Отзвучал похоронный марш, торговка мясом перекрестилась, захватила горсть из груды требухи и бросила ее на весы. «Папаши» отложили инструменты и принялись с аппетитом уплетать жирное угощение, которым их завалили набожные мясники.

— Ну, с упаковкой и погрузкой на этот раз мы управимся быстро.

— Если бы повсюду гостиницы были устроены так, как здесь, в Сальвадоре, то за три года мы наверняка смогли бы сберечь немало дней.

— И мускулы тоже!

И в самом деле такое встречается редко. Идея построить гостиницу таким образом могла возникнуть от страха перед частыми землетрясениями и от необходимости в любое время быстро выбраться на открытое место. А также ради собственного покоя владельца гостиницы, которому надоело вечно открывать главный вход загулявшимся до ночи постояльцам. Поэтому у каждой комнаты был свой собственный выход не только в общий внутренний коридор, а из него на просторный патио, но и на улицу. Сколько комнат, столь-хо выходов на улицу. Чтобы не обидеть никого из клиентов, владелец отказался от второго этажа и удовлетворился одноэтажной постройкой, преспокойно растянувшейся на углу одной из самых оживленных улиц Сан-Сальвадора.

Обмениваемся последними рукопожатиями с группой новых друзей, пришедших пожелать нам счастливого пути. Черноволосый Хосе Элисео Колорадо, который недавно сопровождал нас к бальзамовым акробатам в Сонсонате, вдруг резко вырвал из крепкого рукопожатия руку, вскочил в свой «шевроле» и крикнул из окошка:

— Я поеду вперед, хоть немножко попутешествую вместе с вами вокруг света…

Сальвадорская природа, как бы желая присоединиться к дружеской атмосфере прощания, за каждым поворотом подсовывает нам все новые и новые цветные открытки с видами живописной природы. Тропический лес играет палитрой всех оттенков зелени, дышит смесью одуряющих ароматов и сырой прохладой тенистых зарослей, почти несовместимой с нашим представлением о тропиках с их палящим солнцем. Ведь асфальтированное шоссе вынесло нас на высоту тысячи метров над уровнем моря, оно то вздымается, то опускается, то на минуту вырывается из тесных объятий леса и ныряет в банановую рощу. Из глубокого ущелья за краем шоссе послышался отчетливый шум падающей воды, и вслед за тем нам открылся вид на ущелье, словно бы созданное специально для производства романтически-живописного снимка самого волшебного тропического леса. Сигналим Хосе, чтобы он хотя бы на минуту остановился и не проносился мимо уголков, которые не могли даже присниться на высушенных и выжженных пустынях соседних Гондураса и Никарагуа. Тянет хоть немножко подышать свежим воздухом, полюбоваться капризной красотой буйного леса, насытиться ароматом гирлянд белых цветов, которые издали так напоминают нашу акацию.

— Не советую вам увлекаться их ароматом, — смеется Хосе, — а то может случиться, что уснете за рулем. Это флорифундия… [6]

— Флорифундия? Но…

— Какое уж тут «но»! О ней у нас мало кто знает. Разве что еще полиция.

— Цветы и полиция?

— Скорее флорифундия и воры. Высмотрят место, ночью подсунут через окно букет к постели, подождут минут десять, а потом уже действуют наверняка. Как правило, таксе наслаждение ароматом обходится дорого!