Чтение онлайн

А затем наступило 29 июля 1773 года, день святой Марты, когда двухминутное беснование подземной стихии разбило гордый город вдребезги. Оно поставило на колени всех, кто, пережив опустошение, счел его за конец света; люди взаимно отпускали друг другу грехи, грабители возвращали награбленное своим жертвам, кающиеся стояли в очередях к священникам, чтобы исповедаться, спесивые испанцы превратились в кротких овечек, они обнимали ноги индейцев, которых многие годы порабощали, и молили отпустить им их грехи, тюремщики разбивали цепи, которыми сами приковывали узников в подземных казематах. Вслед за землетрясением на истерзанный город обрушился многодневный дождь, уничтоживший ценные архивы и библиотеки; эпидемия тифа и несколько менее сильных землетрясений довершили дело уничтожения. После долгих споров между церковью и испанским вице-королем о том, нужно ли Гватемалу восстанавливать, Карлос III вынудил все же в 1780 году папу подписать буллу и заставить своего твердолобого архиепископа перенести город на другое место.

Так исчез с лица земли в то время третий по величине город западного полушария, в котором уцелела лишь горстка тех, кто не захотел расстаться с его великолепными окрестностями.

Если, не зная этой истории, войти на обширную территорию бывшего города через его заднюю калитку — через банановые рощи и кофейные плантации, в голову никогда не придет искать под буйно разросшейся зеленью развалины некогда знаменитой столицы. Зелень господствует по всей окрестности, покрывает бесчисленные пригорки и переходит в густую голубизну неба с отпечатавшимися на ней силуэтами трех гордых вулканов — Агуа, Дкатенанго и Фуэго, того самого Огня, который уготовал городу столь печальную судьбу. Только теперь замечаешь, что зелень эта служит милосердным пластырем на изувеченных культяпках, покрывалом, бережно накрывшим лицо усопшего. Над этим покрывалом поднимаются изрезанные трещинами стены каменных храмов, сквозь которые вековой эриодендрон просунул свои узловатые корни. Безуспешно противятся ему просторные патио дворцов, где некогда бурлила жизнь. Перед глазами наглядное воплощение — гигантские силы стихии. Не дыша взираешь на своды, упавшие друг на друга, и глазам представляется, как некий силач одним рывком подкосил все несущие столбы монастырской галереи, а другим сдвинул их основания в один ряд с замыкавшими своды камнями.

То там, то здесь наталкиваешься на следы жизни. В каменном водоеме моет свои коричневые, как корица, крылышки пара коноплянок; одинокий турист расставил ноги и запрокинул голову, чтобы сфотографировать расколовшийся свод; в ризнице храма безмятежно пасутся коровы. Перед порталом одного из немногих восстановленных дворцов, De los Capitanes Generates, как раз в тех местах, где несколько веков назад разыгрывались бои быков и казнили осужденных, спят за баранками шоферы красных, зеленых и синих автобусов, ожидающих, когда туристы вернутся с осмотра развалин. И с яркого индейского базара, который вселился в развалины иезуитского храма.

Не успели мы как следует устроиться в отеле «Астуриас» на углу Шестой южной авениды и Девятой восточной улицы, только вытащили самые необходимые вещи, приняли душ и надели чистое белье, как в двери уже стучали двое парней из «Радио насьональ де Гватемала» и корреспондент из «Импарсиаль». «Вы должны нам сейчас же что-нибудь рассказать, о вас нам сообщил представитель вашей фирмы по продаже мотоциклов, это настоящая сенсация», — старались они превзойти друг друга в чересчур сильных, но для американских журналистов простительных словах восхищения.

— Вы думаете, сенсация?

— Мучачос, еще бы! Гости из свободной Чехословакии в свободной Гватемале! Кроме того, ваше длинное путешествие, из газет соседей мы о нем тоже кое-что знаем…

Это уже звучало не пустой фразой. Через два-три часа, когда, наконец, интервью приняло другое направление и вопрошавшие превратились в вопрошаемых, оказалось, что у молодых людей было более чем достаточно оснований говорить о… свободе. Они смаковали это слово, никак не могли км насытиться. От чехословацкого февраля [7] мы вдруг перенеслись к их избирательному праву, от фашистской оккупации в годы войны к их диктаторам, от нашего начального топтания перед масштабами процесса национализации к их «чертову папе Зеленому».

— А-а-а, вы не знаете, что у нас здесь есть свой папа, — рассмеялись они от души, — так мы называем американскую «Юнайтед фрут», это самая тяжелая для нас проблема, с которой не знаем, как разделаться…

Потом на некоторое время наступила тишина, и в блокнотах обеих сторон лихорадочно забегали карандаши. Это уже было не интервью «ради сенсации», а стремление как можно больше узнать интересного.

— А сбегайте-ка, Педро, за бутылкой вина, надо за это выпить! — вдруг предложил юноша из «Импарсиаль». — Испанский язык не так беден, как амэрикэн-инглиш с его «Jou, jou», — на «ты», мучачос! Меня зовут Рене, это Карлос, а тот без усов — Марко.

Бесед с журналистами за эти голы у нас состоялось не одна дюжина, но ни одна из них не была такой естественной и непринужденной. Сердечность и бесстрашие чувствовались и в том, о чем в этот вечер на волнах «Ла Вое де Гватемала» рассказали Карлос и Марко, и в том, что на следующий день опубликовал Рене в «Импарсиаль».

Когда мы, прощаясь, обменялись un abrazo guatemalteec так, что кости затрещали, Марко ни с того ни с сего произнес:

— Вечером обратите внимание, какое первоклассное освещение на наших улицах, особенно на перекрестках. Это память о скотине Убико. Он приказал подвесить на фонарные столбы полицейские лампы и под каждую поставил своих шпиков. И людям пришлось придержать язык…

В диктаторах и авантюристах на президентском кресле у Гватемалы поистине никогда не было недостатка. Одним из них стал в конце своего двенадцатилетнего правления и генерал Хусто Руфино Барриос, хотя начал он его многообещающе — экспроприацией всего церковного имущества, ликвидацией религиозных орденов и национализацией церковной школы.

На рубеже веков, в 1898 году, к власти пришел адвокат Мануэль Эстрада Кабрера. С револьвером в руке он ворвался на траурное заседание правительства и со словами «Я новый президент Гватемалы» принял бразды правления государством и не выпустил их из своих привычных к пистолету лап ровно двадцать два года. Опираясь на обильную помощь американского министерства иностранных дел, он сплел отлично функционировавшую сеть доносчиков, провокаторов, шпиков и полицейских, создал атмосферу недоверия, подозрительности, террора и запугивания, провозгласил Ley fuga, закон о бегстве, с помощью которого он не казнил своих политических противников, а давал им возможность быть застреленными при попытке к бегству из предварительного заключения в ходе следствия.

Это Эстрада Кабрера за американскую поддержку настежь распахнул двери американскому капиталу и содействовал созданию банановой пиявки «Юнайтед фрут компани», которая постепенно захватила в Гватемале самую плодородную землю.

Джон Хантер начинает гватемальскую главу своей книги «Inside Latin America» рассказом такого случая из времен правления Мануэля Эстрада Кабреры:

«К президенту пришел один из его министров и шепотом сообщил ему, что двенадцать человек замышляли убить его. Он открыто признался, что был одним из этих двенадцати, перечислил остальных одиннадцать и просил снисхождения за то, что откровенно сам признался в своем участии в заговоре. Президент приказал застрелить его на месте. За что? За то, что он был двенадцатым и последним из заговорщиков, приходивших по очереди сами себя выдавать. За это он должен быть наказан первым!»

Неистовство и своенравность, которыми Эстрада Кабрера терроризировал весь народ, вызвали, несмотря на безукоризненно организованную сеть шпиков, целый ряд бунтов и восстаний. Случилось даже так, что рота почетного караула из слушателей военной академии при встрече со своим верховным главнокомандующим нацелила оружие на него и выстрелила: помогла ли дрожь в руках, вызванная паническим страхом от столь отчаянного шага, или же диктатору дьявольски повезло, но ни одна пуля его не задела. Курсанты за это, разумеется, поплатились жизнью.

В 1920 году, когда правление Эстрада Кабреры стало невыносимым даже для покорной палаты депутатов и в столице состоялись открытые демонстрации, направленные против диктатора, Кабрера арестовал весь парламент и засадил его в казармы, а в демонстрантов приказал стрелять.

В кровавую бойню вмешался дипломатический корпус, руководимый американским послом. И что же? Эстрада Кабрера подал в отставку, поскольку дипломаты гарантировали ему неприкосновенность и для отвода глаз — тюремное заключение со всеми удобствами.