Чтение онлайн

— Он всегда следил за тем, чтобы сарай был полон дров, — замечаю я, проводя рукой по деревянной стене. Пальцы цепляются за остатки потрескавшейся красной краски.

Как и многое здесь, сарай постепенно проигрывал свою битву со временем.

— Он хорошо о тебе заботился, — наконец отзывается Вон после того, после недолгого молчания. — И за это я буду вечно перед ним в долгу.

Поворачиваюсь, прислоняюсь спиной к стене сарая и сгибаю одну ногу, упираясь в доски каблуком ботинка. Затем смотрю на Вона, постукивая костяшками пальцев по дереву.

— Однажды мы его перенесли. Раньше он стоял… — киваю на север, — …вон там, — поджимаю губы, задумчиво скривив их в сторону. — Это была моя идея. Веришь или нет, но в тринадцать лет у меня был период, когда я вела себя как принцесса. Ненавидела таскаться за дровами так далеко по зимнему холоду. Поэтому той весной я уболтала Калеба помочь мне перетащить его сюда, поближе.

Не знаю, зачем рассказываю всё это Вону. Вряд ли для него это имеет хоть какое-то значение. И всё же мне хочется поделиться с ним всеми своими воспоминаниями о Калебе — чтобы брат мог жить в памяти кого-то еще. И, сама не знаю почему, от этого мне просто… становится хорошо.

А мне сейчас очень нужно что-то хорошее.

— Меньшего от тринадцатилетней версии тебя я и не ожидал, — Вон улыбается — искренне, от всего сердца.

От этого захватывает дух. Его улыбка кажется до боли знакомой, словно я видела ее уже тысячу раз прежде — и всё же никак не могу вспомнить, где и когда. Вон ведь не из тех, кто часто улыбается. Не знаю, почему у меня возникает такое чувство, но то, как он выглядит прямо сейчас…

Тело реагирует само по себе. Словно обретя собственную волю, я внезапно оказываюсь прямо перед ним, ладонь прижимается к его щеке, а взгляд мечется между его обсидиановыми глазами.

— Иногда… — сглатываю и опускаю взгляд, пытаясь подобрать правильные слова. Я запнулась, потому что то, что собираюсь произнести, лишено всякого смысла, и всё же оно само рвется наружу. Снова поднимаю на него глаза. — Мне кажется, будто я знала тебя раньше.

Улыбка исчезает с его лица, уступая место эмоции, которую могу описать лишь как… надломленность. Его рука накрывает мою, окутывая своим теплом.

— Раньше чего?

На первый взгляд, вопрос кажется довольно простым, но то, как он изучает меня, — с такой пристальностью, — понимаю, что всё гораздо сложнее.

Снова и снова прокручиваю в голове его вопрос, пытаясь отыскать ответ. И, когда ничего не нахожу — ищу снова. По-прежнему пустота.

В отчаянии качаю головой и обреченно шепчу:

— Я не знаю.

Опускаю взгляд, почему-то чувствуя себя еще более опустошенной. Моя рука выскальзывает. Он позволяет ей упасть.

Между нами повисает тишина. Легкий ветерок обдувает нас, отбрасывая пряди волос в сторону. Контраст между нами никогда не был таким очевидным. Его волосы — цвета обсидиана, а мои — цвета мягкого снега. Мы стоим так какое-то время, не говоря ни слова, погруженные в свои мысли.

Вон нарушает молчание:

— Я скоро вернусь.

Моргаю и поднимаю на него взгляд. На его лице снова то самое выражение, которое я уже видела раньше, но никак не могла подобрать ему определение, потому что он всегда тщательно его прятал. Но сейчас его маска дает трещину, и я наконец понимаю в чем дело. Это четко читается в его черных глазах, в жесткой линии напряженной челюсти, и становится понятно, что мой ответ стал солью, щедро насыпанной в глубокую рану. Взгляд пронзительный. Обнаженный.

Мучительный.

Как только пытаюсь потянуться к нему, он снова надевает маску, кивает вместо прощания — и исчезает.

Копать верхний слой почвы было легко, но из-за спрессованной глины под ним кажется, будто я вгрызаюсь в камень. Переношу вес тела с ноги на ногу, с силой загоняя штык лопаты всё глубже в землю. Налегая на длинный деревянный черенок, как на рычаг, выворачиваю ком земли и бросаю его в кучу сбоку. Я вырыла яму примерно в метр глубиной, а с одного края, пожалуй, даже больше. Вытираю блестящий от пота лоб, не дав соленой капле скатиться в глаз. Игнорирую желание размять ноющую спину, игнорирую жжение перетруженных легких, и продолжил копать. Телу, возможно, и нужна передышка, но разуму — нет.

Свожу работу к простому механическому процессу. Один взмах лопатой за другим. Вот и всё. Не задумываюсь о том, что делаю — в голове спасительная пустота. А когда спрашиваю себя: «Зачем я копаю?», мозг мысленно пожимает плечами и отвечает: «Не знаю». И поэтому я просто копаю. И копаю. И копаю.

Когда от постоянного трения о деревянную рукоять на ладонях лопаются мозоли, я стискиваю зубы и продолжаю копать. Полностью растворяюсь в этом процессе, почти не обращая внимания на то, что Вон, по идее, уже должен был вернуться.

Издаю сдавленный стон, когда лопата наотрез отказывается входить глубже. Неужели я думала, что глина была твердой? Это препятствие — чем бы оно ни было — куда хуже. Начинаю обкапывать эту штуку по кругу, разгребая удерживающую ее землю, словно это какой-то драгоценный камень. Хотя, слово «камень» и на половину не отражает сути. Это скорее валун — здоровенный, уродливый, серый валун. Свирепо смотрю на него — как он смеет мне мешать? Опускаюсь на колени и начинаю рыть землю пальцами, как безумная собака, откапывающая зарытую кость. Земля летит из-под рук во все стороны. Расчищаю всё больше и больше, обнаруживая, что глыба только увеличивается в размерах.

— Проклятье! — цежу сквозь зубы, осознавая, что камень явно уходит за границы размеченного мной периметра. Перекатываюсь на задницу и прислоняюсь к боковой стене ямы, сгибаю ногу в колене и кладу на нее руку. В отчаянии бьюсь затылком о земляной срез — почему простая задача должна быть такой сложной? Делаю глубокий вдох и смотрю на проклятое небо, особенно на сверкающее, жизнерадостное солнце.

Испепеляю его взглядом.

Как оно смеет светить сегодня? Оно могло бы светить в любой другой день, но сегодня? Сегодня солнце вообще не должно было всходить. Ему следовало склонить голову в печали, пока небо скорбело бы, окутанное тяжелыми, темными тучами.

Смахиваю слезу, фыркаю и поднимаюсь на ноги. Мне не нужны тучи, чтобы заставить небо плакать — я могу сделать это и сама. Поднимаю руки, чувствуя влагу вокруг себя — в земле, в воздухе. Заставляю ее подчиниться мне, слиться с другими подобными ей частицами, расти и множиться. Накапливаю ее до предела, а затем высвобождаю. Дождь обрушивается вниз, хлещет по голым кронам деревьев, проносится прямо сквозь них к земле, окатывая меня, пропитывая насквозь мои волосы и одежду, смешивая грязью на лице, на руках, на коленях, превращая ее в грязь.