Чтение онлайн

Но в глубине души Хорнблоуэр все равно ощущал себя виноватым... Если причиной неудачи явилось невежество, он не имел права оправдывать собственное невежество. Раз уж он позволил себе отвлечься на сиюминутные задачи вместо того, чтобы сразу заняться пробоиной, значит он был виновен в некомпетентности, а это столь же непростительно, как и невежество. Он с отчаянием думал, что теперь все от него отвернутся, и, как ни старался, не мог не одобрить собственного осуждения.

Самым тяжелым оказался день его рождения. Подумать только, такую дату, как восемнадцать лет, он вынужден отмечать жалким пленником на борту французского капера. Никогда еще самоуважение Хорнблоуэра не падало так низко.

"Пике" караулил добычу на самом оживленном в мире перекрестке морских дорог, на подходах к Проливу. Лишь необъятной огромностью Мирового Океана можно было объяснить тот факт, что вот уже несколько недель на горизонте не появлялось ни одного паруса. "Пике" крейсировал по периметру большого треугольника: сначала на северо-запад, затем поворот на юг и на северо-восток. На каждой мачте постоянно торчали впередсмотрящие, но кроме водных просторов, раскинувшихся во все стороны, им так и не довелось ничего увидеть вплоть до того памятного утра, когда с фок-мачты раздался пронзительный крик марсового. Хорнблоуэр в этот момент находился на палубе и поднял на крик голову, так же как и все окружающие. Невилль, находящийся у штурвала, что-то спросил у марсового. Хорнблоуэр не расслышал вопроса, но сумел перевести ответ, поблагодарив в душе свои интенсивные занятия французским. С наветренной стороны показался неизвестный корабль, он изменил свой первоначальный курс и пустился в погоню за "Пике".

Такой поворот свидетельствовал о многом. В военное время ни один торговый корабль не осмелился бы приблизиться к незнакомому судну, да еще находясь с наветренной стороны. Лишь уверенный в своей огневой мощи корабль мог позволить себе немедленно пуститься преследовать подозрительное судно. Ослепительная надежда вспыхнула вдруг в груди Хорнблоуэра. Так вести себя мог только английский военный корабль, а кто еще, кроме "Неутомимого", мог крейсировать в этих водах? В обязанности капитана Пеллью входил не только захват призов, но и защита британских кораблей от французских каперов. В конце концов, "Неутомимый" должен был находиться в радиусе сотни миль от "Пике", согласно полученным инструкциям. Хорнблоуэр попытался охладить свой пыл, но загоревшаяся в сердце надежда внушала ему, что скоро он, возможно, встретиться со своими. Один к десяти... нет, даже один к пяти, что корабль на горизонте - его родной "Неутомимый"!

Он искоса взглянул на Невилля, стараясь проникнуть в его мысли. "Пике" был быстроходным кораблем и имел солидное преимущество, находясь с подветренной стороны. Но капитан пока не спешил отдавать приказ к отступлению. Было общеизвестно, что суда Ост-Индской Компании, схожие по очертаниям с линейными кораблями, не раз успешно пользовались этим сходством, чтобы заставить ретироваться поджидающих пиратов и спасти свой драгоценный груз. Невилль просто обязан был сначала убедиться, что не имеет дела с нечто подобным. Он, правда, заранее отдал все распоряжения, чтобы в любой момент можно было пуститься либо в бегство, либо в погоню, и теперь нетерпеливо выжидал, не отрывая глаз от подзорной трубы. Хорнблоуэр мог полагаться только на собственные глаза, но и ему почудилось что-то знакомое в белых, как рис, парусах приближающегося судна. Рядом с ним каким-то чудом возник Мэтьюз.

– Это наш "Неутомимый", сэр, - горячо зашептал он на ухо Хорнблоуэру, - я готов поклясться чем угодно.

Вне себя от возбуждения, Мэтьюз вскарабкался на фальшборт, выпрямился во весь рост, уцепившись за ванты, и уставился на приближающийся корабль.

– Точно!
– заорал он вдруг.
– Это он, сэр. Смотрите, смотрите, он поднимает наш флаг! Если повезет, мы будем дома к обеденной раздаче грога!

Французский мичман грубо охватил Мэтьюза за шкирку, стащил его с фальшборта и пинками погнал в трюм. Невилль в это время отдавал приказ к развороту и отступлению. Покончив с этим, он кивком подозвал к себе Хорнблоуэра.

– Ваше судно, я полагаю, м-р Хорнблоуэр?

– Мое.

– Какова его максимальная скорость?

Хорнблоуэр ничего не ответил, только посмотрел французу в глаза.

– Ну-ну, не изображайте благородного негодования, - издевательски усмехнулся Невилль.
– Я мог бы заставить вас заговорить, мне известно несколько хороших способов. К счастью для вас, в этом нет необходимости. Еще не построен тот корабль, не говоря уже о неуклюжих британских фрегатах, который способен догнать "Пике". Очень скоро вы сами сможете в этом убедиться.

Он развернулся и перешел на гакаборт* [Гакаборт - верхняя закругленная часть кормы.], по-прежнему не отрывая глаз от подзорной трубы. Хорнблоуэр так же напряженно вглядывался вдаль, но невооруженным глазом.

– Хотите взглянуть?
– вежливо осведомился Невилль, предлагая Хорнблоуэру свою подзорную трубу.

Тот с радостью схватил предложенный инструмент, но больше для того, чтобы еще раз увидеть свой корабль вблизи, чем убедиться в подтверждении собственной догадки. Им овладела такая тоска по клочку родной "земли", каким был для него сейчас "Неутомимый", что он готов был отдать все на свете, только бы снова очутиться на его палубе. Но даже ему пришлось признать, что Невилль был абсолютно прав: "Неутомимый" безнадежно отставал от французского капера с каждой минутой. Вот уже скрылись из вида брамселя фрегата, и теперь на горизонте маячили лишь поднятые для боя вымпела на верхушках мачт.

– Еще пара часов и они окончательно нас потеряют, - довольно усмехнулся Невилль, взяв у Хорнблоуэра подзорную трубу.

Оставив беднягу мичмана на гакаборте, Невилль повернулся и зашагал прочь. По пути он успел распечь рулевого за легкое отклонение от курса. Хорнблоуэр слышал французские проклятия, но в этот миг не воспринимал их. Он жадно вглядывался в пенистый след за кормой капера. Так, должно быть, смотрел некогда Адам на покидаемый на веки-вечные Эдем.

Хорнблоуэру привиделся вдруг темный и тесный мичманский кубрик, вспомнились запахи пота и прогорклого жира, постоянный скрип дерева и холодные ночи, ночные вахты и источенные жучками сухари, тухлая вода и несъедобная солонина, и ему вдруг так сильно захотелось вернуться ко всему этому, что даже слезы навернулись на глаза. А надежда исчезала за горизонтом вместе с верхушками мачт "Неутомимого". Следует признать, впрочем, что не это послужило главным стимулом для последующих действий Хорнблоуэра, а скорее, присущее ему чувство долга перед своим званием, независимо от обстоятельств неизменно превалирующее во всех его поступках.

Твиндек был пуст. Матросы занимали свои боевые места, поэтому Хорнблоуэра никто не видел и не смог бы ему помешать. Он открыл дверь в свою каморку. Там все было без изменений: стояла его койка с валяющимися на ней книгами по навигации да покачивалась под потолком масляная лампа. Ничто, казалось, не предвещало будущего развития событий. Хорнблоуэр вдруг вспомнил, что соседняя дверь ведет в боцманскую каптерку. Сейчас она была закрыта, но он дважды видел, как она открывалась и матросы выносили оттуда банки с краской. Краска! Неожиданно у него возникла смелая идея. Он бросил взгляд на запертую дверь, затем на лампу и снова на дверь. Потом решительно достал из кармана складной нож и раскрыл его. Но тут им вдруг овладели сомнения, и он остановился в нерешительности. Дверь не была обита железом, но представляла собой, тем не менее, довольно солидную преграду. Замочную скважину, как объект для проникновения, Хорнблоуэр исключил сразу же. А прорезать в этой двери достаточно большую дыру с помощью его ножичка потребовало бы долгих часов работы, в то время как счет шел на минуты.

Сердце его лихорадочно билось, но столь же лихорадочно продолжал работать и мозг. Он опять огляделся по сторонам. Взяв в руки лампу, он убедился, что она почти полностью заправлена. Несколько секунд он еще медлил, набираясь решимости для предстоящего дела. Потом все произошло очень быстро. Безжалостной рукой Хорнблоуэр выдрал несколько десятков страниц из "Основ навигации", скатал каждую из них в маленький шарик и уложил их вплотную к запертой двери. Скинув свой мундир, он стащил через голову шерстяную фуфайку и разорвал ее своими гибкими сильными пальцами на узкие полоски. Слегка распушив концы полосок, он навалил их на бумагу и снова огляделся. Внимание его привлек толстый тюфяк на его койке, набитый соломой. Одним ударом ножа он распорол тюфяк и начал пригоршнями доставать слежавшееся содержимое и складывать его все в ту же кучу у двери. В результате всех этих действий образовалась приличных размеров гора, доходящая ему почти что до пояса. Она должна была гореть жарко!

Хорнблоуэр в последний раз осмотрелся, прикидывая, не забыл ли он чего-нибудь важного. Потеря "Мари Галант" дала ему хороший урок, и он не собирался повторять прежних ошибок. Каждый шаг был рассчитан заранее. Он выдрал еще несколько страниц и поджег их с помощью лампы. Затем обильно полил нагревшимся маслом горячую массу у двери и поднес к комочкам бумаги зажженные страницы. Пламя вспыхнуло моментально. Теперь все пути к отступлению были для него отрезаны. Покидав в пламя остатки соломы, Хорнблоуэр разорвал остатки тюфяка и бродил их туда же. Костер разгорался все интенсивнее. Хорнблоуэр швырнул лампу в огонь, подхватил свой мундир и вышел наружу. Сначала он хотел прикрыть дверь, но потом решил этого не делать, чтобы обеспечить лучший приток воздуха. Затем поспешно натянул мундир и спокойно взбежал по трапу на палубу.