Чтение онлайн

– А как же Хейлз?
– ужаснулся собственной забывчивости Хорнблоуэр.

– Да он так и остался там лежать, - спокойно ответил Джексон.

Хорнблоуэр беспомощно поглядел назад, в сторону удаляющегося устья Жиронды. Где-то там дрейфует сейчас маленькая шлюпка с одиноким пассажиром на борту, а может быть и с трупом. В любом случае французы его обнаружат первыми... Холодная волна сожаления сменила горячее чувство триумфа, испытываемое всего несколькими минутами ранее. И как это он мог позабыть о Хейлзе? Конечно, не случись с Хейлзом того приступа, он, Хорнблоуэр, возможно, так и не отважился бы никогда пройти по нок-рее. Тогда он возвращался бы сейчас на "Неутомимый" не победителем, а презренным трусом, покрытым несмываемым клеймом в глазах у всех.

Джексон заметил его внезапно помрачневшее лицо.

– Да не берите вы это так близко к сердцу, сэр, - начал он горячо успокаивать Хорнблоуэра, - ни кэп, ни мистер Экклз не станут вспоминать вам какую-то четверку после такой удачи.

– Да я вовсе не о ней думал, - признался Хорнблоуэр, - а о Хейлзе.

– О Хейлзе?
– искренне удивился Джексон.
– Вот уж о ком и думать-то не стоит. Вы мне поверьте, сэр, из этого болвана никогда бы не вышел порядочный моряк!

Человек, который узрел Бога

Зима пришла в Бискайский залив. После зимнего солнцестояния участились шторма, отнюдь не облегчая и без того тяжелую участь матросов британских кораблей, крейсирующих вдоль побережья Франции. Они налетали обычно с востока и несли с собой пронизывающий холод и снежные заряды. Водяные брызги сосульками замерзали на снастях, а корпуса судов текли, как решето. Шторма с запада тоже доставляли немало хлопот, угрожая выбросить корабль на подветренный берег и суля их экипажам долгие годы заключения во французских тюрьмах. В таких случаях приходилось делать выбор: уйти в море и переждать шторм в безопасности или остаться у берега в надежде перехватить какого-нибудь особо дерзкого торговца, решившегося именно в шторм на прорыв блокады. Причем страдали от этих штормов не столько суда, сколько плавающие на них люди. Неделю за неделей, месяц за месяцем они вынуждены были переносить жуткий холод и промозглую сырость, питаться подпорченной солониной и пить тухлую воду, работать на износ и страдать от опостылевшего однообразия. Даже на фрегатах, считавшихся привилегированными судами, монотонность и скука угнетающе действовали на людей, особенно в период шторма, когда приходилось задраивать люки. Тогда большие массы людей вынужденно скапливались вместе в тесных и затхлых межпалубных помещениях. Ночи казались при этом бесконечными, дни короткими, а люди страдали от бессонницы и безделья.

Даже на славном "Неутомимом" в воздухе носились признаки роста подспудного недовольства, и Хорнблоуэр, хотя он был простым мичманом, со свойственной ему наблюдательностью не мог этого не замечать. Сейчас он был занят тем, что осматривал матросов своего подразделения перед еженедельной капитанской проверкой.

– Что у вас с лицом, Стайлс?
– спросил он.

– Фурункулы, сэр.

На щеках и на губах Стайлса красовалось не меньше дюжины полосок лейкопластыря.

– Вы обращались к врачу?

– Так точно, сэр. Я ходил к фельдшеру, он заклеил мне все вот этим плейстером и сказал, что скоро это пройдет.

– Ну что ж, превосходно, - с сомнением сказал Хорнблоуэр.

Ему показалось, что на лицах матросов, стоящих в строю по обе стороны от Стайлса, появилось странное выражение, словно они втихомолку подсмеиваются над своим товарищем. А может быть, они подсмеивались над ним, Хорнблоуэром? Такая мысль ему решительно не понравилась - насмешки за спиной офицера крайне отрицательно действуют на дисциплину. Но еще хуже для дисциплины - это он знал по опыту, - когда у матросов заводятся секреты, не известные их непосредственным командирам. Он строго и придирчиво оглядел строй. Стайлс застыл по стойке "смирно" с деревянным выражением на лице. Глаза его ничего не выражали и смотрели прямо перед собой. Прическа и форма у него были в полном порядке, придраться, одним словом, было не к чему. Но все же Хорнблоуэр интуитивно чувствовал, что его диалог со Стайлсом чем-то развеселил остальных, и это ему очень не нравилось. После осмотра он поймал старшего корабельного врача м-ра Лоу и задал ему пару вопросов.

– Конечно же у них масса фурункулов, - ответил м-р Лоу, - а чего вы еще хотите при такой скученности и отвратительном питании. Да ваши матросики по нескольку месяцев свежей пищи не видят, а жрут, извиняюсь, одни бобы да тухлую солонину. Скажите еще спасибо, что это только фурункулы, а не все семь казней египетских.

– А почему они появляются на лице?

– Не только, молодой человек. Я полагаю, вы на собственном опыте установите со временем все места на теле, где они могут образоваться.

– Ваш фельдшер всегда лично занимается подобными случаями?
– не отставал Хорнблоуэр.

– Естественно. Я же хирург!

– А что он за человек?

– Кто, Магридж?

– Да, если его так зовут.

– Фельдшер он неплохой. Успокоительную микстурку, между прочим, отлично умеет смешивать. Я вижу, батенька, у вас отчего-то дурное настроение, так что рекомендую заскочить в лазарет - он и вам смешает. Очень полезно. На спирту!

М-р Лоу допил ром из своего бокала и требовательно постучал кулаком по столу, подзывая стюарда. Хорнблоуэр сообразил, что ему крупно повезло застать м-ра Лоу в достаточно трезвом состоянии и выудить у него те крохи информации, которые он получил. Он решил подняться на топ* [Топ - верхний конец мачты.] бизани и там все обдумать в одиночестве. Этот пост был введен недавно. Только здесь, во время своей вахты, мог он спокойно расслабиться и отвлечься от тесноты кубрика; по мнению Хорнблоуэра, это было лучшее место на корабле. Плотно закутавшись в бушлат, сидел он в своей "корзине". Над головой раскачивалась на ветру, описывая концентрические окружности, стеньга бизань-мачты. За спиной тонко свистел в вантах очередной набирающий силу шторм, а внизу на палубе шла обычная жизнь большого фрегата. Ввиду приближения шторма, капитан Пеллью приказал убрать все верхние паруса. Когда же пробьет восемь склянок, фрегат сделает поворот оверштаг и пустится обратным курсом вдоль побережья. Вплоть до восьми склянок и окончания своей вахты Хорнблоуэр мог безнаказанно предаваться своим мыслям обо всем на свете, в частности, о фурункулах, внезапно высыпавших на лице Стайлса, а также о скрытых ухмылках на лицах матросов.

Чьи-то руки ухватились за край "корзины", а проще сказать, деревянного помоста с бортиком. Хорнблоуэр с неудовольствием встретил незваного гостя, столь бесцеремонно прервавшего его размышления. Им оказался Финч, чье место по боевому расписанию было рядом с Хорнблоуэром на топе бизани. Это был маленький сухощавый человечек с редеющей шевелюрой, бледно-голубыми глазами и исключительно глупой улыбкой, появившейся на его лице, когда он залез в корзину и обнаружил там Хорнблоуэра.

– Прошу прощения, сэр, - извинился он, - я и не знал, что здесь уже кто-то есть.

Финч еще не успел перебраться через бортик и находился в довольно опасном положении, держась на одних руках. При первом же сильном порыве ветра он рисковал сорваться вниз.

– Да залезай ты скорей, раз уж появился, - с некоторой грубостью оборвал его Хорнблоуэр, проклиная себя за мягкосердечие; любой другой офицер, желающий побыть наедине со своими мыслями, на его месте сразу же отправил бы Финча обратно на палубу.

– Спасибо, огромное спасибо, сэр!
– с чувством поблагодарил его Финч, готовый, видимо, именно к такому повороту событий.

Он с облегчением перекинул через бортик сначала одну ногу, потом другую, не обращая внимания на качку. Затем скорчился на дне корзины, осмотрелся по сторонам, заглянул для чего-то в щель, сквозь которую можно было разглядеть лишь марсель на грот-мачте, и повернулся к Хорнблоуэру с обезоруживающей и удивительно доброй улыбкой. В этот момент он чем-то напоминал маленького ребенка, совершившего проступок и умоляющего случайного очевидца не выдавать его родителям.

Хорнблоуэр знал, что у Финча не все было в порядке с головой, безжалостная вербовочная служба гребла всех подряд, включая идиотов и крестьян, освобожденных от морской службы по королевскому указу. Моряком, впрочем, он был неплохим и умел ставить и зарифлять паруса, а также стоять у штурвала. Только идиотская улыбка безошибочно выдавала настоящее положение дел.

– Здесь гораздо лучше, чем внизу, сэр, - извиняющимся тоном объяснил Финч причину своего появления.

– Это точно, - согласился Хорнблоуэр и отвернулся, чтобы не поощрять Финча к дальнейшему разговору.

Привалившись спиной к бортику, Хорнблоуэр уставился в серое зимнее небо. Перед глазами у него равномерно раскачивалась стеньга. Ее движение имело, вероятно, определенный гипнотический эффект, потому что он погрузился в полудрему. Мысли его по-прежнему вертелись вокруг проблемы "фурункулов". Но сосредоточиться не удавалось: Финч все время беспокойно вертелся, как белка в колесе, пересаживался с места на место, одним словом, отравлял Хорнблоуэру драгоценные минуты одиночества.