Чтение онлайн

Очутившись наверху, он с безразличным видом прислонился к фальшборту. Руки его дрожали, и он поспешил засунуть их в карманы. Возбуждение от совершенной диверсии сделало его коленки ватными, да и томительное ожидание не улучшало этого состояния. Сейчас главным было, чтобы пожар не замечали как можно дольше. Французский офицер что-то сказал ему, со смехом указывая в сторону "Неутомимого", но Хорнблоуэр не понял ни слова и сумел только выдавить из себя слабую улыбку. Тут же он подумал, что улыбка в таких обстоятельствах просто неуместна, и сразу же постарался заменить ее на недовольную гримасу. Ветер крепчал, и "Пике" получил возможность поднять все основные паруса. Свежее дыхание бриза особенно сильно ощущалось на пылающих щеках пленника. На него, правда, никто не обращал внимания, все были заняты своим делом. Капитан Невилль приглядывал за рулевым и парусами, пушкари стояли по своим местам, а мичман и пара матросов только что забросили лаг* [Лаг - прибор для измерения скорости судна и пройденного им расстояния.]. "О, Боже, - взмолился Хорнблоуэр, - скажи, сколько мне еще ждать развязки?"

Но что это? Нет, ему не показалось: над кормовым люком заколебалось легкое марево, это горячий поток от пожара заставлял холодный воздух дрожать. Хорнблоуэру даже показалось, что он разглядел первую, едва заметную струйку дыма. Точно, это был дым. И в этот момент французы забили тревогу: поднялась суматоха, кто-то начал бить в барабан, раздались отчаянные крики: "Пожар! Горим!"

Четыре стихии были изначально враждебны моряку: земля, воздух, вода и огонь. Но ничто не внушало матросам такого панического ужаса, как пожар на деревянном судне. Сухие, как порох, деревянные части, многолетние слои масляной краски вспыхивали мгновенно и горели жарко. Паруса и снасти загорались как фейерверк. Не говоря уже о запасах пороха, хранившихся на любых военных кораблях. Хорнблоуэр с интересом наблюдал за работой пожарных команд, за спешной подготовкой палубных помп, за змеившимися по палубе шлангами. Кто-то докладывал на корме капитану Невиллю, сообщая тому, видимо, о месте возникновения пожара и масштабах бедствия. Невилль выслушал вестового и искоса бросил подозрительный взгляд на Хорнблоуэра. Дым к этому времени заволок всю кормовую часть и только усиливался. По приказу капитана в открытый люк бросилась большая группа матросов. Но эта мера уже запоздала - дым сочился изо всех щелей и отверстий вплоть до ватерлинии.

Невилль шагнул, было, в сторону Хорнблоуэра с выражением ярости на лице, но его отвлек испуганный крик рулевого. Не имея возможности оторвать руки от штурвала, он ногой указал на люк, из которого появились первые языки пламени. С треском провалилась и обрушилась вниз боковая панель, и на ее месте тоже взметнулось пламя. Эта кладовая с краской была, должно быть, расположена как раз под этим люком. Как ни странно, Хорнблоуэр в этот решающий момент вдруг обрел прежнее спокойствие и вел себя абсолютно хладнокровно. Невилль в отчаянии огляделся вокруг и обхватил голову руками. Впервые в жизни Хорнблоуэр наблюдал, как человек в буквальном смысле этого слова рвет волосы у себя на голове.

Но капитан не собирался сдаваться. Еще одну помпу установили на палубе и четверо матросов заняли около нее свои места. Ритмичные звуки от работы насосов мешались с гудением не на шутку разбушевавшегося огня. В зияющий провал люка направили один из шлангов, а большая группа матросов образовала цепочку и пыталась залить пламя с помощью ведер, но все их усилия принесли очень мало пользы.

Откуда-то снизу донесся взрыв. Хорнблоуэр замер, ожидая, что корабль сейчас взлетит на воздух, но больше взрывов не последовало, очевидно, это разорвало одну из пушек, либо взорвался мешочек с порохом, предназначенный для заряда орудия. Затем вспыхнул пеньковый трос, которым матросы поднимали ведра с водой, а прямо под ногами у ближайшего к фальшборту француза вдруг образовалась широкая щель, откуда сразу взметнулось пламя.

Кто-то из офицеров схватил Невилля за руку и пытался что-то ему втолковать. Тот сначала отмахивался, но потом вынужден был прислушаться, разразившись при этом громкими проклятиями. Матросы побежали по вантам спускать верхние паруса, в тот же момент с грохотом обрушился покинутый рулевым и охваченный огнем штурвал, и "Пике" сразу развернуло по ветру.

Перемена была неожиданной и оттого особенно драматичной. Первым результатом изменения курса стало ослабление рева пламени, не столь сильно раздуваемого теперь ветром и почти не слышного в носовой части корабля. Решающее значение имело это и для спасения капера. Пламя частично ушло в трюм и пожирало там уже наполовину обгоревшие деревянные части. Корма, впрочем, выгорела весьма значительно, а вот в носовую часть огонь так и не распространился. Зато вспыхнул и мгновенно сгорел парус на бизань-мачте: одну секунду он был на месте, а в следующую словно испарился, оставив на гафеле лишь почерневшие клочки. Но остальные паруса не загорелись, а срочно поднятый на бизани трисель* [Трисель - косой четырехугольный парус.] позволил кораблю несколько приподнять бушприт* [Бушприт - горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна.] над водой.

Когда Хорнблоуэр перевел взгляд за корму, он, к собственной радости, снова узрел знакомый силуэт "Неутомимого". Фрегат приближался к терпящему бедствие каперу на всех парусах. Струи белой пены так и летели из-под его бушприта. О сопротивлении французов не могло быть и речи - против внушительных батарей "Неутомимого" ни один корабль класса "Пике" не выстоял бы и получаса. На расстоянии кабельтова "Неутомимый" лег в дрейф и, не успев даже толком развернуться по ветру, сразу же начал спускать шлюпки. Пеллью наверняка видел дым и огонь на борту "Пике" и сразу догадался о бедственном положении капера.

Немудрено поэтому, что такой опытный моряк заранее принял меры, чтобы постараться спасти захваченный приз. Баркас и катер были уже спущены на воду, на носу обоих расположилось по помпе, вместо обычно устанавливаемых на этом месте карронад. Приблизившись к корме "Пике", оба насоса с двух сторон начали заливать огонь безо всяких просьб со стороны французов. Еще две гички с людьми достигли капера, и их экипажи тоже занялись тушением пожара. Командир одной из них - третий помощник Болтон, - увидев Хорнблоуэра, счел своим долгом задержаться и выразить свое удивление.

– Хорнблоуэр, Боже! Что ты тут делаешь?

Ответа он, правда, дожидаться не стал, так как заметил капитана Невилля и поспешил к нему, чтобы принять формальную капитуляцию. Покончив с этим приятным делом, Болтон присоединился к своим матросам для тушения огня. С пожаром удалось справиться довольно быстро, но не столько из-за дружных усилий спасателей, сколько из-за того, что огонь, пожрав все возможное, затих сам по себе. Корма "Пике" обгорела до самой ватерлинии и представляла собой не совсем обычное зрелище, но непосредственная опасность кораблю не угрожала. Если удача не отвернется от англичан, они без особых трудностей доставят капер в Портсмут, и после ремонта тот снова сможет выйти в море, но уже на британской стороне.

Но главным здесь был даже не захват капера англичанами, а скорее, тот факт, что он был теперь навсегда потерян для Франции, равно как и его экипаж, а значит, не сможет больше нести угрозу британским торговым судам. Сэр Эдуард Пеллью сделал особый упор на это соображение в беседе с Хорнблоуэром, когда тот доложил ему о своем прибытии. Он начал с описания своих приключений на "Мари Галант". Как ни опасался Хорнблоуэр, капитан Пеллью слишком легко отнесся к вести о потере брига. Он справедливо заметил, что судно было повреждено орудийным огнем, и теперь бесполезно рассуждать, можно ли было его спасти. Пеллью не пожелал даже слушать дальнейшие оправдания своего мичмана. На его взгляд, дело было закрыто. Будь у него тогда возможность послать на "Мари Галант" команду побольше или поставить командира поопытнее, тогда можно было бы о чем-то говорить. Но такой возможности не представилось, поэтому он, капитан, никакой вины со стороны Хорнблоуэра не видит. В конце концов, напомнил он, для Англии куда важнее то, что бриг не пришел во французский порт. Та же самая картина была и в случае с "Пике".

– Нам здорово повезло, что этот лягушатник так вовремя загорелся, задумчиво произнес капитан, поглядывая на изуродованную корму капера, с которой кое-где еще поднимались струйки дыма.
– Он так быстро удирал, что я даже не рассчитывал его догнать. Не позже, чем через час, мы бы его окончательно потеряли. Вам нечего сказать по этому поводу, м-р Хорнблоуэр?

Хорнблоуэр предполагал, что такой вопрос неизбежно возникнет, и заранее подготовился к ответу. Теперь настал момент, когда отвечать надо было правдиво и скромно, получить свои заслуженные похвалы, а, может быть, даже удостоиться статьи в "Газетт" или - предел мечтаний - стать исполняющим обязанности лейтенанта! Но Пеллью не пожелал выслушивать его оправдания по поводу гибели "Мари Галант" и мог неправильно понять Хорнблоуэра, начни он сейчас рассказывать правду о пожаре на "Пике".

– Нет, сэр, - коротко ответил он.
– Понятия не имею, что послужило причиной пожара, могу только предположить, что по чьей-то небрежности или в силу воспламенения газов загорелась краска в боцманской каптерке. Других версий у меня нет.

Он один знал всю правду о своем упущении, когда не сообразил вовремя подвести пластырь под пробоину, и сам выбрал себе за это наказание. Только такой способ мог поднять его на прежнюю высоту в собственных глазах. Он почувствовал огромное облегчение, когда отрицательно ответил на вопрос Пеллью. Позже он никогда об этом не жалел.