Чтение онлайн

– Кто это там? – спрашивают Маргариту Анатольевну.

– Понятия не имею!

– А ну, вылезай!

Вылезать-то надо. Вылез.

– Кто это?

– Первый раз вижу, понятия не имею, как этот человек тут очутился.

– Мы тебе язык развяжем!

Обыск. Все перевернули, перетрясли. «Черный воронок» – и на Лубянку. В эту же ночь – всех, к кому вел след. Иван Алексеевич и его сестра Вера – как хранители «преступника». Один вопрос не оставлял меня, хоть на ромашке гадай: минует, не минует? Он венчал нас! Минует, не минует? Я бывал у него в Лосинке. Минует, не минует? Посажен Саша, я бывал у них. Минует, не минует? Вскоре я почувствовал за собою хвост. Вот он напротив в подъезде газетку читает. Выйду на улицу, он за мной. Человек, даже если он при смерти, надеется, что выкарабкается. Я стал уходить через черный ход. Вернулся домой, смотрю: стоит топтун! Стой, стой, голубчик! Утром ушел к Володе, пишем обнаженную, звонок: «Вас к телефону». Подхожу, Тоня взволнованно: «Приди срочно домой, тут пришли». – «Кто?»– «Приходи немедля». – «Иду».

Прихожу, никого нет. Тоня смущена, что-то мнется.

– В чем дело, кто приходил?

– Никого не было.

– А почему звонила?

– Да я так… испугалась.

Меня очень легко обмануть, я доверчив и считаю унизительным для обманывающего меня проверять. Но подозрение вкралось мне в душу. Кто приходил, и почему сперва звали, а потом решили сделать вид, что просто так, с испугу. Кто-то был и что-то обо мне спрашивал, и им что-то отвечали.

Что, что отвечали? Кто был – ясно, для чего – тоже ясно.

16 мая был первый теплый весенний день, до того теплый и солнечный, что вышел я из дому в одной рубашке и легких ботинках. Прежде чем идти на целый день к Володе, мне необходимо было привести в надлежащий вид копну своих волос, ибо давно я не навещал то заведение, где «стригут и бреют». В нем была девушка Тамара, к которой я всегда садился в кресло, так как только она одна соображала, как расправиться с моей шевелюрой. Кроме того, она мне нравилась, красивая, тугая и стройная, всегда приветливая и веселая. Мы были старыми друзьями, и она, завидев меня, приглашала в кресло, минуя очередь, говоря: «Это мой жених». «Ну, раз жених…» – отвечала очередь.

Завидев меня в то утро, она, улыбаясь, сказала:

– А вот и вы, совсем забыли и меня, и свою гриву. Что будем делать? – спросила Томка, запуская пятерню своих тонких пальчиков в мою рыжую копну.

– Что-то надо делать, что-то надо предпринять…

– Вот Бог парня наградил такими волосами, девушкам их надо было бы приберечь.

Она энергично заработала ножницами. Я что-то рассказывал ей смешное, и она смеялась.

– Ну вот, теперь другое дело, хоть под венец.

Я встал, заплатил ей за ее нелегкий труд с лихвой, протянул ей руку и сказал:

– Прощай, Тамарка, я тебя покидаю!

– И надолго?

– Да лет этак на десять.

Я до сих пор удивляюсь, почему мне тогда взбрендило так сказать и так попрощаться. Я вовсе не предполагал, что, выйдя из парикмахерской, по пути в гастроном, я действительно уеду на десять лет. Сказав эти слова, я снял с вешалки авоську с пустой посудой и вышел.

Идут мне навстречу три молодых парня в серых костюмах, сцепившихся за руки и преграждая мне путь:

– А, Леха! Здорово!

– Привет!

– Какая встреча, Леха, дружище!

– Я вас не знаю, – отталкивая их руками, стараюсь пройти мимо.

– Сейчас узнаешь!

Серая «Победа» тихо подрулила к панели. Трое парней взяли меня под руки и, смеясь и приговаривая: «Какая встреча!» – впихнули в машину. Я очутился между двумя на сиденье. Машина рванулась. Мне заломили руки за спину: «Оружие, давай оружие». Шарят по карманам.

– Не там ищешь, – сказал я, – оружие в штанах, ширинку расстегни! Чего ж вы меня раздетого взяли, дали бы хоть домой заехать, одеться.

– Да мы тебя ненадолго, поговорить только надо.

В солнечном свете промелькнули улицы, вот и Лубянка. «ГОСУЖАС», как звалось это мрачное здание, много подъездов. Машина остановилась у одного из них. Тяжелые двери открылись и закрылись за мной, поглотив еще одну жертву. Солдат – в голубых погонах. Мои «друзья», показав ему бумажку, провели меня коридорами в вестибюль. Слева дверь с надписью «Прием арестованных». Прямо – лестница, устланная ковровой дорожкой. Коль прямо – то поговорить, налево – арестован. Мгновение надежды. Нет, налево! Надавливается кнопка звонка, за дверью слышится его дребезжащий звон, стук засова, щелканье замков, вторая дверь, еще надежней и еще безнадежней захлопнулась за мной. Серые костюмы, сделав свое дело, исчезли, появились вертухаи в голубых погонах со связкой ключей за поясами. Поволокли по лабиринту коридоров, раздели догола, прощупали все швы, обрезали все пуговицы, отобрали ремень. Легли на кафельный пол мои кудри, так хорошо только что подстриженные, прошлись машинкой по лобку, все оголив, обезобразив даже естество. Воткнули под душ, холодной струей обжегший тело. В одной рубашке, прилипшей к мокрому телу (держу штаны обеими руками, чтобы не сползали), вновь провели коридорами и впихнули в бокс – квадратный ящик с лавкой, столом и стулом. Лязг замка, слепящий свет мощной лампы – тишина!

Я сел на стул. Мысли, бегая, путались, я весь дрожал. Не от страха, нет, внутренне я был спокоен, больше того, как ни странно, я облегченно вздохнул, поняв, что я шагнул за черту, за которой все оставшееся там, за ней, больше не существует, а значит, и Тоня. Слава Богу, узел развязался сам, все кончено! Озноб колотил меня все сильней и сильней, я стучал зубами, не в силах остановить челюсти. Лязг ключа, отворилась дверь, вошла молодая женщина:

– Замерз, поди? – и накинула мне на плечи телогрейку. Я стал потихоньку согреваться и, уронив голову на стол, заснул. Во сне я увидел Варюху, лебедей в пруду: «Ты совсем не тот, каким кажешься!»

Щелкнул замок.

– Пойдем, за мной.

Я встал.

– Руки назад!

Вот откуда начинается моя привычка ходить – руки назад. Она механически вошла в меня, как условный рефлекс, выработанный годами. Снова коридоры, этажи и лифты. Большая комната, большие фотоаппараты, яркие софиты.

– Внимание, не шевелись! – Щелк. – Так, фас, профиль, один, другой!

Щелк, щелк. Пальцы в черную краску макают – и на лист, макают – и на лист. Какие интересные оттиски, неповторимые, единственные в мире, как душа, вот почему она всегда так одинока, может, поэтому она ищет Бога, чтобы не быть одной, чтобы слиться в бессмертии с бессмертным Творцом? Мысли, мысли, движение души, жизнь сердца. Добро и зло, любовь и ненависть, жизнь и смерть, свобода и тюрьма. В тюрьме, за решеткой, за колючей проволокой можно быть свободным, можно-можно, только для этого необходимо пренебречь своей жизнью. На себе самом самому поставить крест. Над душой они не имеют власти: ее не займешь в наручники, не закуешь в кандалы. Она ж не в их власти. Они бессильны перед ней. Главное – не бояться! Мама не испугалась, она боролась. Она на себе поставила крест, потому не выдала тетю Наташу, зная, что их спутали. Не выдала, потому что не боялась смерти. Она прошла свой путь, свой отрезок времени – теперь моя очередь пришла. Она презирала смерть и палачей, устояла и выжила! Я обязан, я должен поступить так, как поступила она. Двадцать человек намотали – из-за меня сюда не должен никто прийти, никто! Так рассуждал я, ходя взад и вперед по боксу номер три, где заперли меня, когда я переступил порог внутренней тюрьмы на Лубянке.

«Стой! Лицом к стенке! Не шевелись!» Дверь, окованная стальными листами, открылась. Снова к стенке. Фамилия, имя, отчество. Не узнаю своего голоса, словно не мой: «Арцыбушев Алексей Петрович». Дядя Миша так же стоял, быть может, вот тут. «Арцыбушев Михаил Петрович!»

Бокс номер три! Послышалось за спиной. Еще одна захлопнулась дверь с глазком – «всевидящим оком», неусыпным, неутомимо смотрящим за каждым. Тут явно, там – на воле – тайно, глазами и ушами стукачей, и сексотов, и всей нечисти поднебесной. Жил в большой тюрьме, перевели в малую, там смотрели издали, тут – в упор. Щелк! Глазок! А в нем – глаз!

Но разница была еще и в том, что, находясь под постоянным «всевидящим оком», ты ощущаешь силу зла, реальную, нескрытую, незамаскированную, уйти от которой некуда. Все направлено в одну точку, все подчинено одной цели – сломать, сломать, сломать! Сломать твою волю. Сломать твой дух. Сломать сопротивление!

Но так как твоя воля и дух – одно целое с твоим телом, с твоим зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием, то в первую очередь начинают ломать твое тело физически, нравственно и духовно. Человека ставят, ему создают такие условия, в которых он должен сделать выбор: жизнь или смерть!