Чтение онлайн

Странный был человек этот Максим. Постоянно разевая рот, чтобы слышать, слушал я его рассказы. Он простой деревенский паренек из-под Полтавы, в свои двенадцать лет принял он от родной бабки «силу». В лесу на Ивана Купалу передала она ему силу бесовскую, коей сама владела.

– То, что видел я в эту ночь да в том лесу, пересказать не в силах, чуть замертво не упал, чуть ума не лишился. С тех пор вся моя жизнь под воду ушла, в омуты глубокие, в коих часами сиживал, пристроив ко рту и носу шланги, конец которых на поверхности с поплавком плавал.

– А что ж ты там видел?

– Всю мудрость жизни в той преисподней черпал, а выходя на свет божий, все наперед знал: кого что ждет, смерть ли, болезнь ли, мысли чужие читал, как по книге. Гроб своей матке сколотил. «Чего, – спрашивает она, – колотишь?» – «Гроб», – говорю. «Кому это?» – «Тебе, тебе». – «Аль уж пора?» – «Завтра, завтра». Так оно и вышло назавтра: конь копытом прямо в висок. А захочу, играючи, идут бабы на сенокос, да средь поля юбки задерут, да словно по воде идут, да визжат. И про тебя многое знаю и насквозь вижу судьбу твою долгую. Вот, смотри. Сейчас тебе передачу принесут.

– Мне, передачу? Да ты что, смеешься, Максим?

– Подошла женщина к окну, такая-то, такая. – И описывает мне Тоню очень точно. – А передает она тебе то-то и то-то. – И описывает в подробностях.

Но, что меня поразило, через некоторое время открывается «кормушка»:

– Арцыбушев, передача!

Первая за четыре месяца, а в ней все то, что перечислил Максим.

– Знать, твой следователь с тебя опалу снял, но снял неспроста, готовит он тебе сокрушительный удар, с каким-то Иваном свести хочет, чтоб он на тебя показал, что ты кого-то убить собирался. Признайся, есть у тебя Иван какой-либо?

– Есть, – говорю, – есть.

– Скоро, скоро тебя от меня отымут, тогда я и повешусь, во – веревка! Я б давно, кабы не ты, каб не спать.

В Лефортове я пробыл больше месяца, и действительно, меня вскоре вызвали с вещами. Прощаясь с Максимом, я умолял его не вешаться:

– Потерпи, все проходит, пройдет и это.

– Не, сил больше нет, меня там ждут!

Передышка окончена. Снова гремят бутылки, во исполнение закона о сохранности вещей, с коими был человек посажен.

– К стене! Фамилия? Имя? Отчество?

И «воронок», а в нем ящик, а в ящике я.

Лубянка, камера. Все время меня не оставляла мысль, какое сражение готовят мне Лубянка и мой Дубына. Меня волновала навязываемая мне террористическая статья, по которой можно загреметь на всю катушку, а то и вышка, как посмотрят, а я им здорово насолил своим наглым поведением. Сейчас, вспоминая пройденный мною путь, как всей жизни, так и тех десяти мучительно тяжелых лет, когда смерть гуляла где-то рядом, иногда подходя вплотную, я делаю большие обобщения, сдвигая время, освещая основные моменты и этапы жизни.

Я не придерживаюсь хронологии в описании событий, не вдаюсь в подробности всех моментов тюремной жизни, с ее системой унижения и уничтожения человеческой личности и ее достоинства – об этом достаточно написано и сказано. Я, как художник, стараюсь написать полотно прожитой жизни большими мазками и цветовыми пятнами. Но в то же время мне не хочется, чтобы это полотно несло в себе ложногероический пафос.

В связи с этим я должен заверить вас, что я такой же человек, как все, со всеми грехами, пороками и слабостями, и во мне их больше, чем в ком бы то ни было, и вы в этом сами убедитесь, прочитав до конца эту книгу моей жизни. Но наряду со всеми слабостями, колебаниями, отчаянием и падениями верх брала необходимость бороться. Оптимизм, борьба и сопротивление в любых областях жизни были и остались основной чертой моего характера, будь то тюрьма, лагерь, ссылка, будь то любовь или страсть. Описывая Лубянку и тот период своей жизни, я, в силу своего характера, восстанавливаю в памяти главное! А главным было сопротивление системе, и оно было для меня естественным, так как я ее презирал! Презирал не людей, а систему.

Если пребывание в Лефортовской тюрьме я определил как передышку, то это говорит о моем оптимизме и о том девизе, с которым я шел дорогой смерти: «Чем хуже, тем лучше!» Лефортово было больше передышкой духа, а не плоти. Текущая вода со стен, оглушительный вой и рев пропеллеров, не прекращавшиеся ни на минуту за все мое пребывание в камере. Баланда и плавающая в ней мерзость, ложка отвратной кашицы, «прогулки» в собачьем ящике, пинки под зад вертухаев, ведущих тебя на нее, слепящий душу свет проклятой лампы под потолком, полчища клопов, сосущих твое тело, неустанное, неутомимое око не вертухая, а всей человеконенавистнической системы сопутствовали мне в этой «передышке»! Спасал оптимизм, спасала молитва! Моя ненависть, мое презрение к этой системе было не физическим, а духовным. Во мне не было жажды мести, а была жажда сопротивления.

Вновь Лубянка, общая камера. Те же клопы, пикирующие на тебя с потолка, та же вонь параши, «намордники» на окнах, «неусыпное око», ходящие, сидящие призраки, раздавленные и борющиеся со своим тяжким крестом на плечах. Это – человеческая Голгофа, и кресты свои несут слабые и немощные люди, а не Христос! Кто падает под его тяжестью, кто волочит его, проклиная все на свете, кто несет спокойно, с достоинством, я же нес его с ожесточением, с азартом игрока, поставившего на карту «жить или не жить»! И те, и другие, и третьи были неповинны в тех смертных грехах, в которых обвинялись и за которые их мучили, казнили, ссылали в лагеря, лишали жизни, свободы, превращая в скот, в лошадино-человеческую силу, строящую коммунизм во имя счастья всего человечества. Армия палачей, исполнителей, служителей всех видов и всех рангов, от вертухая до «обожаемого», со всем его Политбюро, секретариатами, ЦК и Верховным Советом, крутили это адское колесо смерти, задуманное и вдохновляемое, разработанное и начатое Лениным. Сытые, самодовольные, гордые в своем величии циники, ни во что не верящие и всех презирающие, крутили это адское колесо в свое удовольствие, в свою сытость плоти и в самоутверждение своей власти над миром. Эта мясорубка, раскрученная маховым колесом ленинских идей, перемалывала в своей воронке всех, кто конструировал ее, строил и вдохновлял, без сожаления и с той же жестокостью и принципиальностью. «Кто не с нами, тот наш враг». Врага же определяли движение пальца, взгляд, росчерк пера верного соратника и генерального продолжателя ленинских идей – Великого Сталина. Казнились одни с клеймом «врага народа», их место занимали другие, подобные им, готовые на все ради власти самому казнить. Ради своей личной корысти, ради власти большой или самой маленькой миллионы людей принимали участие, прикладывали свои силы, талант и энергию к раскручиванию этого маховика, который, как молох, крушил и разрушал людей, общество и людские души, подчиняя их своей идеологии, в основе которой лежали насилие и ложь. Они обезглавливали ее, разрушая религию, отнимая и вытравливая из нее все духовное, все ценное, одухотворенное, индивидуальное. Они умело, жестоко и хладнокровно ломали психику, волю и самобытность, стремясь подчинить все своей злой воле, которой поклонялись сами, которой кормились, как вампиры.

Зло, рожденное злом, им вскормленное, умноженное и возведенное в степень, в культ, становится руководящей силой партии в издевательствах над народом, безмолвным, бездушным, затравленным, народом-быдлом, народом парализованным, превращенным в скот.

За зло платят, награждают звездами и орденами, высший из которых – орден Ленина. Следователи получали свои «гонорары» за каждую привязанную душу, ордена и кресла за «организации», «партии» и всевозможные «подполья», ставящие своей целью «свержение власти». Высасывая из пальцев обвинение, строили многотомные дела с красной надписью по диагонали «Хранить вечно». Вот как оно, это зло, намеревается существовать – не долго, а «вечно»!

Так на одном безобидном, добром, сострадательном, бездомном человеке, не имеющем и не несущем зла, а одно добро, веру и молитву, следствие накрутило двадцать душ, двадцать преступников, «ставящих» себе целью «свержение» и «восстановление». Вы спросите: «Чего?» – «Монархии!» Следствием эти старики и старухи значились как «подпольная организация», программу которой органы же и состряпали. Что можно приписать старикам и старушкам, родившимся при царе, и мне – внуку царского министра, самому юному – мне было 26 лет, – кроме как «восстановление монархии»? Браво, браво! Несгибаемые рыцари революции верны себе! Карающий меч занесен!

Да что же это за организация без юных кадров, без молодой поросли, ведь кто-то должен свергать, стрелять, взрывать, не старушки же? А! Арцыбушев! Вот и террорист налицо. Тем более дед – министр, дядя расстрелян, мать сидела (зря выпустили), досье с лихвой, с Мурома, с 11-летнего возраста и по сей день. Самарин, он же Алексеев, поработал на славу, наплевать на то, что этот мерзавец Арцыбушев знал, что тот сексот. Хитрая сволочь, наглая, сопротивляется, молчит, выгораживает. Ничего, мы его прижмем фактами, фактами, признаниями слабых, «виляющих». Их бить не надо, стоит припугнуть хорошенько или матом: он на них хорошо действует. Знаем мы эту вшивую интеллигенцию, не впервой нам их давить.