Чтение онлайн

– Арцыбушев, на допрос!

Я не знал, куда меня ведут, но был готов ко всему. В лифте, стоя лицом к стенке, молюсь: «Господи, помоги мне, батюшка, отец Серафим, помогите, помогите!»

Вводят! Большой кабинет. Железный Феликс, кровавый палач, смотрит на меня в упор, железно и пронзительно, как ему и положено смотреть. «Отец родной» в золотой раме под стеклом смотрит нежно, по-отечески, улыбаясь себе в усы, и думу думает большую о счастье всего человечества и о моем тоже! Под ними – трое, средь них мой Дубына, остальных не знаю, но все суровы. Стенографистка, молоденькая девка, сбоку тоже смотрит сурово, как Феликс. Справа у стены – Корнеев Иван Алексеевич, чуть поодаль – Коленька. Вид у них – краше в гроб, сломлены напрочь! Я вошел вызывающе нагло, посмотрел на них призывающе – выше головы! Я знал, что очная ставка дается для утверждения вины «одного – многими»!

Следователь. Корнеев, подтверждаете ли вы, что в присутствии Романовского на вашей даче такого-то числа и месяца Арцыбушев заявил свою готовность «всех их повесить»?

Корнеев. Да!

Следователь. Арцыбушев, признаете ли вы правильность показаний Корнеева?

Арцыбушев. Да! (Облегченный вздох за столом.) Да, но я хочу уточнить.

Следователь. Пожалуйста.

Арцыбушев. Я говорил это про акварельные рисунки, лежащие на столе!

Мне не были видны лица Коленьки и Ивана Алексеевича. Я был посажен спиной к ним. Следователи подняли брови.

Следователь. Корнеев, подтверждаете ли вы свои ранее данные показания, что Арцыбушев по вашему заданию готовил террористический акт против Иосифа Виссарионовича Сталина?

Корнеев. Да.

Тут я вскочил со стула и, очутившись перед Корнеевым, заорал:

– Если ты, гад, топишь себя, топи сколько угодно, но не других! Когда, когда я это говорил? Сволочь, я тебя на первом этапе убью! Думай, что говоришь!!!

Я весь дрожал от злобы, от возбуждения, наверное, вид у меня был страшный. Меня схватили, скрутив руки, и посадили на место. Во исполнение законности следователь повторил свой вопрос, будучи уверенным, что Корнеев ответит утвердительно.

Следователь. Корнеев, вы подтверждаете?

Корнеев. Нет!

Следователь. Как – нет?

Корнеев. Не подтверждаю, меня принудили.

Следователь. Романовский, вы подтверждаете ранее данные показания, в которых вы подтверждали показания Корнеева?

Романовский. Нет.

Следователь. Вы отказываетесь от ранее данных вами показаний?

Романовский. Да, отказываюсь.

Следователь. Корнеев?

Корнеев. Отказываюсь.

Следователь. Увести их.

Вертухаи их уводят, я остаюсь. Сногсшибательный удар по зубам.

Очная ставка окончена! Майор Дубына поставил точку над «i». У меня новый следователь – Николай Васильевич (фамилии не помню). Он дал мне расписаться о снятии с меня обвинения по страшной статье, которая мне стоила вставной верхней челюсти, и память об этом дне пожизненно ощущаю я, жуя хлеб насущный.

Мой новый следователь мягкий, даже ласковый. По его словам, он – личный друг Лаврентия Павловича, и фотография того с личной подписью стояла на его письменном столе. Бедный Николай Васильевич, куда же он девал ее, когда его закадычного пустили в расход? Николай Васильевич, быть может, пошел вслед за ним, а может быть, снова поет в церковном хоре, в котором, по его словам, пел: Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою! Положи, Господи, хранение устам моим! (Пс. 140: 2–3) Это необходимо, в особенности находясь на Лубянке, даже и в том случае, когда следователь «мягко стелет». Николай Васильевич «жестко спать меня не клал», то ли понимая, что чересчур жестко я привык спать у бабки на полу в Якиманской слободе с первых дней нашей ссылки (тогда мне было одиннадцать лет), то ли следствие, затянутое моим сопротивлением, пора было кончать. Меня оставили надолго в покое на съедение клопам в разных камерах. А по камерам ходили рассказы о мальчишке Ваньке Сухове, севшем за грехи человечества в шестнадцать своих невинных лет, вслед за своим братом. Впереди меня ожидала встреча с ним, но, забегая вперед, я расскажу о нем и его судьбе, пока меня оставили в покое.

Вся система нашего правосудия построена на том, что каждый человек – потенциальный враг системы. Если бы наоборот, то было бы верней, но именно те, кто так мыслят, являются ее истинными врагами и подлежат изоляции или уничтожению. Пресловутая 58–10 как раз и существовала для того, чтобы карать за мысли сказанные, написанные, нарисованные. Мысль, выраженная словами, – преступление. Мысль написанная – преступление в квадрате! Одиночный «болтун» следствие мало интересовал, но он для них являлся наживкой, на которую вытягивали богатый улов. Сам с собой никто не разговаривает. Сажают и того – с кем. Тот, в свою очередь, добровольно или с принуждением оговаривает следующего, и так наматывается клубок врагов. Тут уже – организация, ставящая себе цель. Если человек свою мысль написал, то, естественно, сажают всех, кто читал, знал или слышал. Мальчишки и девчонки девятого класса советской школы дружили, влюблялись и что-то писали, стихи или прозу, не вольнодумную, с их точки зрения, безобидную, так как для них все это была забава, а не политика. Они играли больше в любовь, а все остальное подогревало ее и делало романтичней. Но всем известно, что в любви часто неминуемы треугольники. В порядочном обществе они развязываются не на Лубянке. В нашем же его проще всего развязать доносом. Так мальчишки и девчонки оказались на Лубянке и вместе с ними их любимые куклы, стишки и проза. По формуле «каждый человек», а следовательно, и несовершеннолетний, – «враг» в принципе, а тут – вещественные доказательства. Следователи – по натуре своей романтики, верней, романисты, – бодро взявшись за перья, сочинили детектив, да такой, что решили по нему поставить спектакль для детей школьного возраста, вход на который для всех был свободен. Идеологически спектакль был выдержан в духе времени, назидателен как для взрослых (отцов, матерей, педагогов, комсомольских организаций, воспитателей детских садов и яслей), так и советской молодежи. Артисты, они же подсудимые, были тщательно отдрессированы в следственных кабинетах. Метод режиссеров нам известен, диапазон творческого подхода тоже. Он был далек от гениальной системы Станиславского. Самое главное, чтобы подсудимые хорошо сыграли свою роль и отвечали на вопросы так, как того желало следствие. Постановщики были уверены в себе так же, как мой Дубына перед очной ставкой, на которой он предполагал поставить все точки над «i». Чем это кончилось, вам известно: для меня вечным протезом, для него… новым потом и кровью новых жертв.

Спектакль отрепетирован, декорации написаны, зал полон зрителей. Прокурор – справа, защита – слева, артистов вводят.

«Суд идет, прошу встать!» Судьи в своих дубовых креслах с гербами. Они тоже артисты, отрепетированно, слаженно играющие свою комедию под названием «правосудие». Комедия показательного процесса началась. В роли адвоката – известный в Москве Комодов. Ознакомившись со сценарием, а как защитник он имел на это право, и встретившись с отдрессированными следствием артистами, отрепетировал их согласно системе Станиславского: «Правда и только правда!»

Подследственным артистам ближе по душе оказалась правда, и они, нарушив все «советы», пошли по непредвиденному пути импровизации, в которой преступления не оказалось. Они уже не играли по заданной схеме, говорили правду, которая колет глаза. Комедия оборачивалась в мелодраму. Прокурор ерзал в своем прокурорском кресле. После его горячей речи не в защиту невинных, а в защиту системы правосудия, после еще более зажигательной речи Комодова (тогда еще можно было в некоторых случаях рискнуть) подсудимым дали последнее слово. Процесс шел явно на признание их невиновными.

Ободренный этим Ваня Сухов в своем последнем слове переиграл по молодости лет.

«Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои» [103] – Ванька Сухов молчать не научился! «Сказал бы словечко, да волк недалечко!» Ваня Сухов продемонстрировал суду, прокурору, залу свою сокрушенную следователем челюсть! Он переиграл!

Волк, сидящий в кресле прокурора, незамедлительно потребовал прекращения процесса для выяснения обстоятельств применения «недозволенных» методов следствия. Закон был на его стороне! Суд постановил: удовлетворить требования прокурора, подсудимых – на доследствие, после которого суд в том же составе продолжит рассмотрение дела! Вместо оправдания, так безусловно вытекавшего из хода процесса, снова всех на Лубянку, обратно к «постановщикам»! Они потирали руки и благодарили Ивана Сухова за его опрометчивость.

Подсадив к нему в камеру провокатора, благодарные «сценаристы» с ходу состряпали на Ивана «камерную» 58–10; пустили дело через ОСО [104] , которое всучило ему пять лет лишения свободы! Девчонок и мальчишек выпустили, посчитав год следствия за три. Вот и сказке конец.

Я привел ее как маленький пример большого беззакония всей системы. «Многократно повторяемая ложь становится правдой» [105] , и не только правдой, но и движущей силой, на ней зиждется вся идеология мифического коммунизма. Ее нам вдалбливают с пеленок до гробовой доски. Все направлено в одну точку – вдолбить, всеми силами вдолбить «неизбежность». «Коммунизм неизбежен» [106] – эти лозунги сопровождают нас повсюду: их выкладывают булыжниками по пути следования поездов, их выращивают цветами и травками в парках, гигантскими буквами они смотрят на нас с крыш домов, они светятся и конвульсивно мигают во мраке. Неизбежно! Как смерть! Как то, от чего не уйдешь!