Чтение онлайн

«Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» [107] Он не шествует, он «бродит»! «Бродит», как тать, как вор, как зло! Он «призрак», а бывают ли светлые призраки? В основе этого призрака заложены насилие, ложь и ненависть! Потому-то он и «бродит», ища жертвы! Это его пища, питие – без них он не способен жить, а жить он намерен вечно, заглатывая в свою ненасытную утробу народы, страны, мир. Тьма, зло, беззаконие ленинских идей становятся «светом», который должен просветить всех!

«Свет Христов просвещает всех!» [108] Свет добра, истины, любви, свет милосердия, сострадания, свет надежды и веры, свет правды и всепрощения. Хоть идеологи зла и ненависти, лжи и насилия взяли на свое вооружение в «Кодексе строителя коммунизма» все моральные качества, перечисленные выше, но они не имеют в себе жизни и не несут ее людям, потому что свет, их озаряющий, есть тьма! И «сатана там правит бал»! [109]

А на Лубянке, в этом гадюшнике, в этом логове зла и насилия, бал и Вальпургиева ночь – по всем этажам! От подвалов, в которых казнят, до кабинетов красного дерева, в которых восседают и вершат!

А я сижу в камере, меня жрут клопы, как всех, и я чего-то жду. «Арцыбушев!» Иду, еду, ведут, руки за спину. Бокс. Сижу – жду. Входит Николай Васильевич. Встаю.

– Садитесь.

Сел.

– Ваше следствие окончено, сейчас вы сможете ознакомиться с материалами следствия.

Уходит. Вносят двадцать томов, двадцать пухлых папок. На всех – «Хранить вечно». «Читайте, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!» Если бы не застрелился, то читал бы! [110] Я сказал, что все эти папки меня мало интересуют, кроме папки Романовского и Корнеева. Их я хорошо пролистал и имею полное представление о том, как их ломали. Иначе, чем меня, но для них и того было достаточно: они «моих университетов» не проходили, а были, по-лагерному говоря, слишком «цирлих-манирлих», тепличны, от мата у них вяли уши, млело сердце; от одной мысли, что их могут ударить, трепетала плоть. Не спать неделями для них была самая страшная пытка, пикирующие с потолка клопы – страшнее «мессершмитов», параша, слетающие штаны с обрезанными пуговицами без ремня – позором и унижением. Им, бедным, было с лихвой достаточно всех тех испытаний, предусмотренных и отшлифованных с первых дней революции до наших дней! Добавьте к этому высочайшую интеллигентность и хама, сидящего за столом! Картина ясна, и как можно осудить их! «Покаяния отверзлись двери»! Все каялись, соглашались, а хам формулировал, а они подписывали. Наживка была благодатной, клев – прекрасный! «Как веревочке ни виться, а кончику быть». Кончиком оказался я. На этот кончик им бы хотелось еще половить рыбку, но не вышло. Итак, улов прекрасный: на одного – двадцать. Очная ставка у них не сыграла, потому что они не учли, что страх может работать и против них же самих. Мои однодельцы видели мое бешенство и сообразили, что я сопротивляюсь что есть мочи, да еще жив, да еще убить грожусь, а в лагерь им со мной идти. Один страх победил другой!

Следователь. Корнеев, вы подтверждаете?

Корнеев. Нет!

Романовский. Нет!

Я совершенно не удивился, когда после всех этих перипетий Корнеев обозвал меня «подонком»! Испуг надолго сработал! Следствие с ним обращалось мягче.

Ознакомившись с двумя «Хранить вечно», сделав свой вывод, простив их от всей души, я подписал статью 206, что означало конец следствия. Но что это? Николай Васильевич, друг Лаврентия, певший в юности «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою», протягивает мне руку, да не просто протягивает, а говорит, да что говорит:

– К сожалению, вас не выпустят. Вас осудят! К сожалению! Но если вы будете вести себя там, в лагере, так же, как вели себя на следствии, вы выживете и выйдете на свободу. – С этими словами он пожал мне руку, и я тоже, так как был поражен его словами.

Мое сопротивление вызвало уважение. У кого? У следователя! На Лубянке! Это было мне наградой и подтверждением, что один в поле воин, если помогает ему Господь. А мне Он помогал.

Вскоре загремели бутылки в авоське, «воронок», в «воронке» ящик, а в ящике я. В соседнем ящике кашляют, в другом чихают, «воронок» мчится в Бутырки. Процедура приема, шмон, бокс, камера общая, знакомых нет. Последний ложится у самой параши, восхождение начинается от этой вонючей точки в порядке очереди. До окна далеко, но «надежда юношей питает». Камера ожидающих решение ОСО. Там я встретил Льва Копелева, высокого, худого, с черной бородой, с выразительным лицом, весь облик которого напоминал апостола Павла кисти Эль Греко. Он сразу всем своим видом привлек мое внимание как художника. Рыбак рыбака видит издалека. Чем-то и я привлек его сердце, хотя я не был похож ни на апостола, ни на пророка, а быть может, на Давида, победившего Голиафа. Мы быстро подружились. Он уже просидел около пяти лет и прошел тот путь по лагерям, который ожидал меня и был мне неведом, но не страшен. Лагерь лучше, чем тюрьма, это я слыхал не раз. В каждом лучшем есть худшее, и сразу разобраться и понять невозможно: нужен опыт. Опыт лежал на нарах, ходил по камере, я присаживался или шагал с ним рядом и впитывал в себя «премудрости Соломонова чтения». Мой «Соломон» был мудр, и часть сей мудрости входила в меня. Вся лагерная мудрость очень проста – выжить, сверхмудрость в том – как? Подводных камней и рифов уйма: о каждый можно разбиться; задача в том, чтоб миновать их, пройти и по возможности помочь другому сделать то же. В этом и была мудрость моего «пророка». Это мне импонировало в нем, и я с благодарностью слушал. Благодарность моя ему и по сию пору жива! И очень хочется мне передать ее по наследству всем, всем! Вы, Лев Зиновьевич, спасли мне жизнь, и через меня, спасенного Вами, Вы дали ее моим детям, внукам и правнукам до окончания мира! Аминь! Вы спросите: «Как, чем?» Вы, быть может, меня и не помните, можно ль все и всех помнить? Это неважно, важно, что я помню. А спасли Вы мне жизнь одной фразой. Вот она: «Единственное место в лагере – это санчасть. Работая в ней, жив будешь и других спасешь». Этой мыслью Вы зарядили меня, и я нажал курок, когда настал момент.

Пришел этап на известковую штрафную под Воркутой, стоит у вахты. Первый вопрос начальства к прибывшим:

– Медработники есть? Шаг вперед!

Я шагнул.

– Кто?

– Фельдшер!

– Иди в санчасть.

Я пришел и не вышел из нее до конца срока.

Благодаря Льву Зиновьевичу я получил представление о лагере, о жизни, меня ожидающей впереди, об опасностях этой жизни и о многом другом, о чем я не имел ни малейшего представления и что необходимо было заранее знать, чтобы правильно сориентироваться с ходу. За общие работы я не беспокоился: мое «чудесное» глазное дно выручит и там. Надо вовремя ввести эту карту в игру и играть ей – это моя козырная. Я стал регулярно получать передачи, и на моем «лицевом» счету были какие-то деньги на сигареты, которые можно заказать через вертухаев в тюремном ларьке, но я совершенно не вспоминал о доме, о Тоне. Часто думал я о Варе и о тех счастливых часах, проведенных с ней, но дать ей знать о себе я не мог. По примеру Копелева я отрастил бороду, медно-красную, и вертухаи, выводя нас на оправку, видя меня, говорили:

– Ну, выходи, Иисус, выходи.

Ожидание своей дальнейшей судьбы было муторным, как всякая неизвестность. Мучил тюремный геморрой, дикие изжоги от бутырских щей, в которых плавала черная, гнилая картошка и кормовая свекла. Каким-то образом, сейчас уже не помню, попал я в тюремную больницу. Пользуясь случаем, я кинул свою козырную карту с расчетом, чтобы она начала работать «во спасение». Там, в больничной палате, я встретил адмирала Самойлова, посаженного в самом начале войны. По его словам, в то время командовал он второй линией обороны Ленинграда. Родом он был из Буйнакска и много рассказывал об этом городе.

Около пяти лет провел он без суда и почти без следствия по тюрьмам Москвы. Все это окончательно подорвало его здоровье, и его возили на коляске, как Рузвельта. Передач он не получал и связи с семьей был лишен. Как мне помнится, жил он в Ленинграде где-то в районе площади Пяти углов. Милый, добрый, покорный своей судьбе, беспомощный, разбитый физически, но крепкий духом – таким он остался в моей памяти, но имени его она не сохранила [111] . Там же, в палате, я получил в передаче тульский пряник, по которому я понял, что Левушка на свободе. Адмирала все, получающие передачи, подкармливали. По неписаному закону, получающий передачу делился ею с неполучающим. Неполучающие были как бы распределены между получающими, с тем чтобы у всех было поровну. От параши я давно перекочевал к окну, а решение моей судьбы томило меня, как и всех в камере. Ждали все своей участи и томились в неизвестности. Копелева, вызванного в Москву на доследствие, давно куда-то увезли. Всему приходит конец, но ждать и догонять – самое тяжкое в жизни человека. Дождался и я.

Нас партиями стали вызывать, запихивая в большие боксы и вызывая по фамилиям. Внутреннее волнение было написано на наших лицах, бокс постепенно пустел, можно было двигаться. Волнение успокаивается в движении. Так шагал я, по привычке сцепив руки за спиной. «Сколько всунут?» Этот вопрос мучил всех: от срока зависит жизнь. Меня он мучил еще и потому, что мое поведение на следствии было вызывающим, хотя его и оценил Николай Васильевич, но не он решает.

– Арцыбушев!

Сердце екнуло.

В комнате за столом майор. Вошел, встал. Сердце бьется. Уши – топориком.

– Постановлением Особого Совещания при МТБ СССР от 30 ноября 1946 года за участие в антисоветской церковной организации, ставящей своей целью свержение Советской власти и восстановление монархии в стране, в соответствии со статьей 58-10-11 часть 2 Уголовного кодекса СССР, приговаривается к лишению свободы сроком на 6 лет с содержанием в воспитательных трудовых лагерях общего типа.

Зачитав сие постановление суровым голосом диктора, объявляющего Указ Верховного главнокомандующего, майор, обратившись ко мне, спросил:

– Довольны?

– Весьма, – ответил я.

– Распишитесь.

Я расписался. Меня вывели и заперли в бокс-одиночку.

Сиди и благодари Бога! Это я и делал. Я ожидал, как минимум, десятку, а тут шесть лет!!! Слышу в соседнем боксе специфический голос Саши Некрасова, ругающегося с вертухаем. Интересно, сколько он получил? Интересно, сколько кому всучили? Беспроволочный телеграф в тюрьмах действует отлично. Вскоре по нему я узнал интересный парадокс: тот, кто на следствии сопротивлялся и вел своеобразную войну в неравных силах, получил меньший срок. Я – шесть. Некрасов – пять, значит, и он воевал. Маргарита Анатольевна – пять лет ссылки. Она не воевала, она просто никого не знала вообще и первый раз обо всех нас слышит. Под своей кроватью старика в первый раз в жизни видит и не понимает, как он туда попал. Попросту она отказалась отвечать следствию, за что получила ссылку. Корнеев, наиболее сломленный и зацепивший многих, получил больше всех – десять лет Владимирского изолятора. Коленька, зацепивший, по-моему, только меня, – восемь лет лагерей. Криволуцкий – восемь, по старости. Об остальных – не знаю.