Чтение онлайн

— А я васъ не узналъ, — сказалъ я. — Вы измнились…

— Постарла, — вздохнула она.

— Напротивъ, расцвли, похорошли, — сказалъ я.

— Ахъ, нтъ! Бархатъ, кружево, вотъ что лучше теперь, чмъ ваши барежевыя платья… Помните ихъ?.. А сама я старуха, болю, хандрю…

Антрактъ кончался. Я спшилъ откланяться.

— Подемте ко мн! — сказала она. — Здсь скучно, а тамъ поболтаемъ о старин, о нашихъ jours fixes… Вы очень тогда смялись надъ нами?.. Такъ дете?

— Съ величайшимъ удовольствіемъ, — отвтилъ я.

Она поднялась съ мста и взяла меня подъ-руку.

— А вы досидите до конца и потомъ прізжайте тоже, — сказала она моему пріятелю. — Мы успемъ до вашего прізда вспомнить все прошлое. Да, кстати, не говорите никому, что и вы дете ко мн… Не хочу я никого у себя видть.

— Но вс видятъ, что вы узжаете съ нимъ, — замтилъ мой пріятель.

— И пусть видятъ, пусть знаютъ! — раздражительно проговорила она. — Я ихъ не хочу видть… я рада, что я отдохну хоть минуту со старымъ другомъ…

— Такъ и прикажете сказать всмъ? — спросилъ пріятель.

— Да, да, всмъ и каждому! — отвтила она и стала спускаться со мною съ лстницы.

Мы сли въ карету и похали. Всю дорогу Марья Александровна не смолкала ни на минуту, и я снова узналъ въ ней ту болтливую барышню, которая нсколько лтъ тому назадъ щебетала въ зал, смежной съ тою комнатою, гд жилъ я, — только теперь эта барышня говорила другими словами. Она едва ли могла быть названа умною или развитою женщиною, тривіальныхъ выраженій у нея проскальзывало не мало, и ея языкъ часто напоминалъ языкъ того общества, которое вращается въ Петербург въ «благородк», какъ оно само называетъ благородное собраніе; но у нея было много сноровки, хитрости, кошачьихъ ужимокъ, вншняго лоска, хотя мн все казалось, что она кого-то копируетъ, кому-то подражаетъ. Разговоръ велся въ какомъ-то минорномъ тон. «Она постарла, она погибшее созданіе, ей тяжело ея положеніе» — эти фразы не сходили съ ея устъ, наконецъ, она договорилась до фразы: «мы, Травіаты», и я понялъ, какую роль она разыгрываетъ въ данную минуту. Она выражала сожалніе объ утраченной двической наивности, о простой жизни въ своей семь, о томъ, что она не понимала тогда такихъ людей, какъ я, о томъ, что она увлеклась, тогда какъ надо было посовтоваться съ умными и честными людьми и т. д. Я узналъ, что она посл замужества училась по-французски, взявъ француженку-компаньонку, что она брала уроки музыки и пнія, что она много читала французскихъ романовъ. Когда мы вошли въ ея квартиру, меня изумило обиліе шелка, бронзы, цвтовъ, картинъ, не нужностей французскаго издлія и книгъ той же стряпни изъ мастерскихъ Дюма-сына, Понсонъ-дю-Терайля, Белло. Это была въ полномъ смысл квартира кокотки — яркій примръ безумнаго бросанія денегъ на совершенно не нужныя, на крайне малоцнныя, по художественной работ или по матеріалу, вещи и цлый университетъ свтскаго разврата: затйливыя мягкія кушетки, фривольныя статуэтки, амуры и зефиры на картинахъ, описаніе жизни новйшихъ Фринъ въ романахъ, мягкій полусвтъ розоватыхъ лампъ, опьяняющіе ароматы распустившихся гарденій, розъ, панкратій и ландышей. Закуривъ легкую папиросу и болтая со мною, Марья Александровна успла мн сообщить, что она вышла замужъ поневол, что она почти не видитъ своего мужа, что около нея вертится цлый рой ухаживателей, что — ахъ, она вовсе не такъ дурна, какъ о ней думаетъ свтъ! Въ то же время она пожимала мн руки, просила быть ея другомъ, бранить ее, и если бы я былъ юнъ и неопытенъ, то я врно былъ бы къ концу вечера однимъ изъ многихъ ея рабовъ. Повидимому, у нея вошло въ привычку интриговать всхъ мужчинъ, длать ихъ хоть на минуту своими любовниками, практиковаться въ кокетств съ каждымъ встрчнымъ. Я могъ только удивляться ея артистическимъ способностямъ играть «рольэ» Она, въ какой-нибудь часъ времени, сумла разыграть и роль кающейся Травіаты, и роль заигрывающей съ новой мертвой кокетки, и роль дловой женщины, серьезно задумывающейся о будущемъ. Правда, переходы были слишкомъ быстры, ни одна роль не продолжала разыгрываться долго, но все же это умнье на нсколько минутъ проникнуться извстною ролью было изумительно. Только два-три раза и то на минуту прорвалась натура капризной и пошловатой женщины, когда въ комнату не во-время вошла компаньонка и когда лакей не разслышалъ какого-то приказанія. Но грубый и раздражительный тонъ, вызванный этими людьми, тотчасъ же сгладился мягкимъ щебетаньемъ и очаровательной улыбкой. Она сдлалась еще обворожительне, она придвинулась еще ближе ко мн, когда пріхалъ мой пріятель.

— Ахъ, это вы! — воскликнула она и дружески протянула ему руку. — Я сегодня вполн счастлива, я воскресла!.. Я уже думала, что все прошлое во мн умерло, а оказывается, что нтъ, что оно еще живетъ во всемъ моемъ существ… Она еще разъ пожала его руку и прошептала:

— Спасибо вамъ, что вы привели его!

Мы проболтали за полночь и на прощаньи Марья Александровна сказала мн:

— Я жду васъ завтра!

Я было попробовалъ отговориться, но она перебила меня:

— О, хоть одинъ еще вечеръ!

— Ну, братъ, поздравляю! — расхохотался мой пріятель, когда мы вышли на улицу. — Капитальное дло обдлалъ для Марьи Александровны…

— Кто? — спросилъ я.

— Да ты же, кому же больше! — отвтилъ онъ.

Я не понималъ ничего.

— Какъ же: старый другъ ея ты, внезапно встртились въ театр посл разлуки, тотчасъ же ухали вмст, случилось это какъ-разъ въ то время, когда ей опротивли ея жизнь, ея поклонники, свтъ. Теперь она покается передъ тобой во всхъ содянныхъ во время вашей разлуки прегршеніяхъ, вымолить твое прощеніе, падетъ къ твоимъ ногамъ съ воплемъ:

И у ея названнаго крестнаго папаши, у ея пажей и рыцарей, у ея биржевыхъ агентовъ и сотрудниковъ не станетъ боле Марьи Александровны!..

— Что ты за чепуху городишь! — сердито проговорилъ я.

— Чепуха или нтъ, а такъ надо было представить дло въ глазахъ свта, — отвтилъ онъ:- и такъ я его и представилъ, тмъ боле, что именно этого и желала Марья Александровна. Недаромъ же она назвала тебя старымъ другомъ, недаромъ ухала въ половин пьесы съ тобой, недаромъ она велла мн сказать всмъ, что она не хочетъ ихъ видть!

— Ну, братъ, ты, кажется, ужъ слишкомъ много маккіавелизма приписываешь этой глупенькой бабенк,- сказалъ я.

— Что она глупенькая бабенка — это врно, что она уметъ лукавить и интриговать — это тоже врно, что олухи царя небеснаго, ея поклонники, попадаются на ея незамысловатыя удочки — это тоже врно, какъ дважды-два четыре, — проговорилъ мой пріятель. — Разъ она, братъ, постригаться въ монахини хотла, когда долго не давали мста одному изъ ея prot'eg'e, и въ монастырь ежедневно здила къ обднямъ въ теченіе недли…

— Ну, и…

— И дали желаемое мсто.

Мы помолчали.

— А то разъ она поступила проще: ея нареченный крестный папаша… Онъ, надо теб замтить, крестилъ не ее, а ея сестру, но она его для удобства зоветъ своимъ крестнымъ отцомъ… Такъ вотъ этотъ крестный папаша плохо отдлалъ ея будуаръ. Она разсердилась, раскричалась, сняла туфли и нахлопала его по щекамъ….

— Ну, это ужъ, дйствительно, совсмъ просто, — засмялся я.

— Просто, но радикально, — отвтилъ мой пріятель. — Противъ такого, аргумента устоять трудно. Въ самомъ дл, человкъ самъ всякаго обидитъ, всхъ распекаетъ, всмъ распоряжается, и вдругъ женщина бацъ-бацъ! лупитъ его туфлей по щекамъ. Это такъ ново, такъ неожиданно, такъ оригинально, что такую женщину нельзя, не- обожать. Все этикетъ, да этикетъ — это вдь и прістся, нужно же и оплеушины попробовать. Недаромъ же Орлова уважала Фотія: передъ ней вс лебезили и кланялись, а онъ первый ее крпкимъ словомъ принялъ. Это, братъ, чисто психическія воздйствія. Помниніь, какъ у Миллера-Красовскаго въ педагогик…

Спустя минуту, мой пріятель продолжалъ въ раздумьи:

— А вдь она и за тебя прибьетъ, пожалуй, своего старикашку. Придетъ она завтра. Станетъ она разсказывать, что ты встртился съ нею, что ты былъ въ нее влюбленъ и прежде, что ты сгораешь и теперь къ ней страстью, что ты предлагаешь ей бросить, все и удалиться съ тобою въ пустыню, что она готова для тебя на все. Начнутся упреки, слезы и, можетъ-быть, битва. Врать она мастерица: и плачетъ — вретъ, и смется — вретъ.

— Ну, я-то не стану играть роль мнимаго обожателя и не пойду къ ней даже завтра, — сказалъ я.

— И отлично сдлаешь, потому что тебя завтра не примутъ

— Она же звала…

— А все-таки не приметъ. Завтра утромъ она повоюетъ и помирится со старикомъ, который дасть общаніе хлопотать о дльц жида, а вечеромъ они будутъ блаженствовать, разыгрывая идиллію примиренія. Тутъ ужъ будетъ не до тебя, а до выманиванья денегъ: купи это! подари то! А ты лучше, попросту, какъ-нибудь утречкомъ зайди къ ней и говори, какъ я, въ шутливомъ тон — друзьями будете. Она баба нужная, для изученія годная.

Я послдовалъ совту пріятеля, не пошелъ въ назначенный часъ къ Марь Александровн, постилъ ее какъ-то утромъ, заговорилъ въ шутливомъ тон, и Марья Александровна развернулась, впала въ мой тонъ, начала скабрезвичать и даже показалась мн ужъ черезчуръ пошловатою. Какой-нибудь часъ бесды показалъ мн эту женщину всю во весь ростъ; праздная, изнженная, капризная, мало развитая, плохо образованная, лукавая, она брала только бойкостью, беззастнчивостью, ловкостью и красотою, которая, при разныхъ новйшихъ пособіяхъ, казалась дйствительно замчательною. Привлекало къ Марь Александровн обожателей и то обстоятельство, что она беззастнчиво готова была за деньги обдлать всякое дло и также беззастнчиво готова была за деньги отдаться всмъ крайностямъ разврата. Нравственной узды у нея не было никакой, границы ея безнравственности трудно было предвидть впередъ. Про нее ходили слухи самые невроятные для тхъ, кто не зналъ ее лично, но, познакомившись съ нею поближе, трудно было сказать, что она не пойдетъ на тотъ или другой чудовищный скандалъ. Это было настоящее дитя столичной праздности, распущенности, безнравственности и продажности. Деньги и удобства были ея единственными кумирами. Изучать подобныхъ людей нечего долго, потому что они — глуповатые и пошловатые — высказываются быстро.