Миссия России. Первая мировая война
Шрифт:
Западный сектор кремлевских стен был не в лучшем состоянии. Именно 31 октября в соответствии с приказом члена ВРК А. Аросева артиллерийским огнем и была разбита Кутафья башня, на каменном мосту, соединяющем ее с Кремлем, были сбиты многие зубцы с завершением в виде «ласточкиного хвоста». Троицкая башня, соединенная мостом с Кутафьей, имела выбоины от снарядов в арке проезда и наружные повреждения. Расположенная поблизости и Арсенальная башня подверглась орудийному обстрелу. На ней был пробит четырехгранный каменный шатер и отбит угол карниза верхнего яруса. От орудийного и усиленного пулеметного огня пострадали Боровицкая и Водовзводная башни. Даже расположенные вдоль набережной Москвы-реки 1-ю и 2-ю Безымянные достали и порушили снаряды. В 1-й Безымянной снаряд пробил угол нижнего четырехгранного шатра, а на 2-й разбил один из углов и пробил верхний каменный шатер.
Местами сильно пострадали прясла кремлевских стен. В стене между Никольской и Сенатской башнями зияла огромная пробоина от снаряда и возвышался треснувший зубец над нею. Лицевая часть стены между Константино-Еленинской и Беклемишевой башнями была вся в выбоинах от пулеметной стрельбы. По самым общим сметам реставрационных работ, проведенных специалистами уже в конце ноября, для поддержания поврежденных памятников требовалось до полумиллиона золотых рублей.
Неизвестно, чем бы закончились эти события для русской святыни, если бы юнкера и офицеры не прекратили огня и не сдали позиций. Посредником выступили здесь и представители Русской Православной Церкви — участники Всероссийского Поместного Церковного собора. Но за стенами седого Кремля — последнего оплота старой России в столице — многих офицеров, юнкеров и добровольцев ждала смерть. Волей судеб и Божиим промыслом решилось так, что именно эти люди первыми в истории советской России положили свои жизни на алтарь спасения русского исторического наследия и русской культуры. События вооруженного переворота в Москве сразу же вызвали глубокий резонанс в обществе.
«Сходите в университетский морг, где выставлены для опознания “неизвестные” покойники, — и вы своими глазами увидите, что такое гражданская бойня. Форменных серых шинелей вы там почти не найдете. Вы увидите гору трупов в платочках, в простреленных пиджаках, даже в детских бурнусиках — этих бурнусиков, пожалуй, больше всего. Смотришь на это — и сжимаются кулаки. И губы невольно шепчут проклятия убийцам детей», — писали в «Московском листке» в начале ноября 1917 года.
Четырнадцатого ноября 1917 г. представители московской интеллигенции, кремлевских учреждений и Церкви собрались на совещание. Обсуждался вопрос об охране Кремля «от последствий народных волнений и смут». Полковник Сафонов, выступивший от лица чиновничества и духовенства, ярко выразил чаяния собравшихся. Его выступление стало резолюцией совещания: «Освободить кремлевский арсенал от имеющегося в нем оружия… должны быть вывезены патроны, ручные гранаты и проч. взрывчатые вещества… Ввиду желательности оградить территорию Кремля от всякого рода военных действий, вывести из Кремля всякого рода Военные Штабы Управления и по возможности отказаться от размещения в нем воинских команд, за исключением караульной службы». Еще одним очень важным решением совещания было требование убрать из Кремля представительства каких-либо государственных и партийных организаций.
Но Космин уже ничего не хотел слышать, да и не мог знать об этом. Холодной ноябрьской ночью 1917 года поезд с Курского вокзала увез его на юг России…
Мало кто знал в те дни, что в момент переворота в Петрограде из Зимнего дворца удалось бежать главе Временного правительства А. Ф. Керенскому. Ничтоже сумняшеся этот временный правитель России немедля направил свои стопы к Пскову — в штаб генерала П. Н. Краснова. Генерал, как никто другой, был известен своей прогерманской ориентацией. Бывший глава правительства мог бежать, конечно, и в Ставку под крыло контрреволюционного главнокомандующего генерала Н. Н. Духонина. Но тот явно отказывался подписывать мир и прекращать войну с Германией. Вот потому Керенский и выбрал Краснова. Генерал снял с фронта большой отряд казаков с пулеметами и артиллерией и двинулся походным порядком на Петроград, чтобы устроить контрреволюционный переворот. Но ведь Псков являлся прифронтовым городом, следовательно, за спиной генерала стояли германские войска. Не было ли у Краснова особой договоренности с германским командованием? Казачий отряд Керенского — Краснова прорвался к Петрограду и 27 октября захватил Гатчину, на следующий день казаки взяли Красное Село. 30 октября у Пулковских высот произошел бой, в котором красногвардейцы и революционные матросы Балтийского флота отбросили казаков от Петрограда. Однако поход генерала Краснова явно свидетельствовал о политических замыслах Керенского как главы Временного правительства.
Одним из важнейших обещаний и чаяний, которые взялась осуществлять новая власть, стал выход из войны и заключение сепаратного мира. 9 декабря 1917 г. в Брест-Литовске начала свою работу мирная конференция с участием представителей Советской России, Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Османской империи. Советскую делегацию возглавлял А. А. Иоффе. Однако позиция большевистского руководства и делегации, призывавших «к миру без аннексий и контрибуций», вызвали разногласия среди германских политиков и военных. Эти разногласия усилились после того, как советское правительство обратилось к странам Антанты с предложением принять участие в работе мирной конференции. Это вызвало перерыв в дипломатических переговорах. Виднейшие германские военные политики Гинденбург и Людендорф выказали свое недовольство германской дипломатической миссии, работавшей в Брест-Литовске. Людендорф решительно заявил: «Если Россия будет затягивать переговоры, мы можем тогда прекратить перемирие и разгромить врага». Не скрывая своих политических амбиций, он заявил о необходимости захвата новых территорий, что касалось в первую очередь и Балтии, «чтобы защитить Восточную Пруссию» и создать плацдарм против России. Однако страны Антанты не ответили на призыв Советской России. 27 декабря 1917 г. конференция возобновила работу. Но советскую делегацию теперь возглавил Л. Д. Троцкий. С этого времени речь шла только о сепаратном мире. Изменилась и политическая ситуация, т. к. 28 декабря в зале заседаний появилась делегация Центральной Рады — буржуазно-националистического правительства независимой Украины. Украинская делегация заявила, что власть Совнаркома (советского правительства) не распространяется на Украину, потому она будет вести переговоры самостоятельно. После этого переговоры неоднократно заходили в тупик. Не всегда была последовательной и позиция Троцкого, стоявшего на позиции «левых коммунистов» и исходившего из положения «чем хуже, тем лучше». Кроме того, I Всеукраинский съезд Советов провозгласил Украину Советской республикой и объявил Центральную Раду низложенной. Так и на Украине началась Гражданская война. 5 января 1918 года представитель германского верховного командования ген. Гофман на заседании политической комиссии конференции предъявил советской делегации карту с линией новой границы и изложил условия мирного договора. Согласно этим условиям, западные территории бывшей Российской империи: Польша, Западная Белоруссия, Литва, часть Латвии, оккупированные немецкими войсками в ходе войны, переходили под контроль Германии. Начертание границы южнее Брест-Литовска должно было определяться договором с Центральной Радой. Здесь украинцы обыграли политическую ситуацию в свою пользу, оставив позади российскую советскую делегацию.
Глава III. Конфронтация и встреча
Замерзающие, скованные холодом и голодом вокзалы, занесенные снегом, заиндевелые, забытые Богом и людьми полустанки России зимы 1917–1918 года. В вагонах состава, уходящего на юг, не согреться, если не сказать больше. Даже вагонные печи, похожие на буржуйки, тепла дают мало. Но пассажиров много. Несмотря на голод, холод, войну, разруху, люди едут по своим делам. Едут в лаптях и в кирзе, едут в юфтевых сапогах и ботинках. Едут крестьяне, казаки, рабочие, прачки, мастеровые, мелкие торговцы, кухарки, священники, монахи, едут бывшие «господа», «таперь ужо таких зовуть — кадеты»; а кадеты — все: «скуденты», учителя, юристы, бывшие министры, переодетые офицеры. Едут с женами и без жен, а кто-то и с детьми. Едут все сословия России, разговаривают, узнают, что да как. Едет, движется, общается большой, великий, самобытный народ; в поездах, без чинов и социальных различий, без особой, явной и классовой вражды, характерной для казарм, дворцов, площадей и улиц, разбирается в своих чувствах и мыслях без спешки, с расстановкой, взвешивает «за» и «против». Дорога-то долгая — Рассея без края! Все здесь, в этом вагоне, все человеческие чувства и мысли; все — от низкой злобы и благородной сдержанной ненависти — до великого всепрощения и Христовой Любви.
Кирилл тоже ехал со всеми вместе. Внешность его сильно изменилась. Черты лица стали более жестки и мужественны. Взгляд близоруких голубых глаз стал пристальным, внимательным и суровым. Он кутался в большой крестьянский тулуп, надвинул солдатскую папаху на самые глаза. На лице отросла небольшая русая борода, пенсне снято и спрятано в нагрудный карман офицерской гимнастерки. Внешне он скорее напоминал человека из разночинской, мещанской среды. Ноги его хоть и в мягких сапогах с теплыми портянками, но словно пристыли к подошвам сапог. Ехал, замерзал, голодный, одинокий, молчаливый, но слушал о том, что говорили люди. Рядом разговаривали между собой три священника. Явно все иеромонахи. Но один из них — батюшка высокого сана, солидный иерарх лет сорока — больше рассказывал. Двое других слушали.
— Вообще, гонение на офицеров действительно жестокое, и поэтому нужно понять и их, когда они идут в белое движение к генералу Корнилову. Приведу случай, мне достаточно известный, — не спеша излагал сановитый священник.
Слова «белое движение» и прелюдия к рассказу сразу заинтересовали Кирилла.
— Среди воспитанников семинарии, еще в первое мое ректорство в Крыму, лучшим учеником в последнем классе был Митя Мокиенко — высокий, застенчивый, мягкий. Отец его служил маленьким чиновником на винокуренном заводе в Симферополе. Мать была исключительно благочестивой богомольной женщиной. Так воспитывала она и двух сыновей. Оба они были чистые, как дети. Митя был уже офицером на Румынском фронте. После известного революционного развала армии он, как и другие, возвратился домой. А тут начались расправы с ними. Арестовали его, а уж заодно взяли и брата, семинариста. Мать чуть не обезумела. Но что она могла сделать? Привели их в местный советский комитет, помещавшийся в гостинице на Пушкинской улице. Народу всякого — множество: солдаты, рабочие, матросы… Гвалт… Был поставлен вопрос: что делать с арестованными? Кто кричит: расстрелять, другие — в тюрьму до суда. Поставили на голосование, большинство оказалось за второе предложение. Написали братьям какую-то бумажку и в сопровождении двух-трех солдат с ружьями отправили в местную тюрьму, недалеко от вокзала. Но через два-три квартала повстречалась группа матросов, вооруженных обычно до зубов. Их называют «краса и гордость революции», прости Господи.
«Кого ведете?» — спрашивают они конвойных.
«Офицеров».
«Куда?»
«В тюрьму».
«Какая тут тюрьма? Расстрелять немедленно!»
Солдаты показывают записку от исполкома…
«Никаких исполкомов… Расстрелять, и кончено…»
Не могли осилить солдаты. Матросы велели стать братьям к «стенке». Теперь это выражение в большом ходу. Сзади случайно оказалась католическая церковь во имя св. Екатерины-мученицы, перед храмом был небольшой садик, обнесенный оградой с железными воротами. К ним и приставили обреченных. В это время сбежалась отовсюду толпа любопытных женщины, дети… Всегда в таких случаях разгорается жажда кровавых зрелищ. Матросы приказали солдатам отойти на несколько шагов и расстрелять… Но в это время где-то за углом затрещала подозрительная пулеметная перестрелка. Матросы мгновенно бросились туда, уверенные, что солдаты прикончат братьев и без них. Но только те скрылись за углом, солдаты, сохрани их Бог, если они еще живы, схватили братьев и быстро побежали с ними в тюрьму, куда их и сдали.
«Митя, что ты чувствовал тогда? — спросил я его лично потом. — Страшно было?»
«Ничего не чувствовал, весь одеревенел», — отвечал мой бывший ученик.
После над ним и братом было расследование, и их освободили. Но ненадолго успокоились они. Нахлынула новая волна преследований, и опять Митя оказался под угрозой. И вот однажды, когда я вечером сидел у архиепископа Димитрия, вбегает к нам Митя, так его все звали.
«Что ж это такое? — в ужасе растерянно повторял он не раз. — Как зайцев вылавливают нас, офицеров, и расстреливают. Что же делать? Что же делать? Помогите, владыка, помогите!»
Жутко и невыразимо жалостно нам было смотреть на этого беззащитного высокого гвардейца — нашего друга… Но что мы могли сделать, когда и сами были под угрозой?!
«Что же мы можем? Как помочь тебе?»
«Ну, сделайте меня каким-нибудь, что ли, дьяконом… Дайте мне свидетельство, и, может быть, мне удастся выскочить из этой петли?! Хотя и в вагонах ловят нас, но все ж духовных еще не трогают… Помогите… Помогите…»
И он, бедный, метался, не садясь… Архиерей выдал ему какую-то бумагу, что он будто есть дьякон, расплакался, благословил и отпустил с Богом. Мите удалось с этим фальшивым документом прошмыгнуть контроль. И потом он уехал в Киевскую Духовную академию, где был до офицерства студентом, — рассказывал батюшка.