Чтение онлайн

— Времена пришли, и с календарем-то Господь попустил. Праздновать и молиться будем по православным датам, а светские даты по григорианскому календарю отмечать. Но ведь и сам дьявол ничего не может сделать без попущения или воли Божией, — продолжал отец Венамин. — И вот свидетельство от Слова Божия. В Ветхом Завете, при царе Ровоаме, десять из двенадцати колен еврейских отделились революционным путем и образовали с Иеровоамом царство Израильское. Царь иудейский Ровоам собрал войско, чтобы подавить революцию силой. Но пришел к нему Пророк Божий и сказал от имени Бога:

«Не ходи и не воюй! Это — от Меня все было!».

Вот пример революции — от Бога. И в нашей революции есть Промысел Божий — отчасти уже понятный, но еще до конца не вскрывшийся… И уже поэтому мы тоже должны принять эту власть, а не только потому, что она принята и народом. Хотя Святейший Патриарх Тихон сначала и осуждал ее.

Эту революцию я видел и в Москве, будучи членом Всероссийского Церковного Собора. Тут уж я могу говорить не о своих лишь впечатлениях, а и об общем отношении к ней Церкви, представленной всеми архиереями, духовенством, мирянами-учеными и простецами в количестве трехсот человек. Можно было бы сказать, что тут слышался отзвук всей верующей Руси, в ее не худших, а, пожалуй, лучших представителях.

Насколько тревожно была принята нами эта, февральская революция, а уж скоро год, как она случилась, настолько, наоборот, уже почти равнодушно отнеслись мы к большевистскому перевороту. Человек ко всему привыкает. И притом нам казалось, что никакой особой разницы не будет между уже пережитым и только начинающимся. Митрополит Антоний Киевский бросил тогда крылатую фразу из Ветхого Завета:

«Не хватай за головы псов дерущихся, чтобы самому не пострадать от злобы их».

Такое пренебрежительное и постороннее отношение к боровшимся политическим партиям не было, впрочем, общим нашим настроением. Большинство членов Собора были благоразумны, осторожны и даже уже пассивно-лояльны к тому, что делалось вокруг нас: государство имеет свои задачи, а Церковь — свои. Пока нам лучше быть в стороне, ожидая конца событий. И по всему мы уже видели, куда склонялась история. Нужно подождать. А развязки ждать было недолго: в Петрограде революционный переворот уже завершился, значит, через несколько дней он закончится и в Москве, и по всей стране. И мы спокойно, совершенно спокойно продолжали свои занятия на Соборе. Войска, бывшие на стороне большевиков, осадили Москву и откуда-то с Ходынки — опять с Ходынки, на которой во время коронации Николая II подавили немало народу, — посылали снаряды в Белокаменную. А тут еще были у власти члены кадетской, эсеровской и, вероятно, меньшевистской партии. Мы о них ничего не знали и даже не интересовались: кто они, что делают там, в городской Думе? Военную поддержку они нашли в юнкерах московских военных училищ, поэтому борьба шла между большевиками и офицерами, юнкерами, кадетами и примкнувшими к ним добровольцами из студентов. И тогда, и теперь мне кажется непонятным: как эти горсточки людей отважились стать против движущейся лавины народных масс? Ведь очевидно было, что не устоять юнкерам. Почему же, однако, они пошли на жертву? Здесь, как солнце в одной из капель, отразилось наметившееся уже движение междоусобной борьбы белых против красных. Доселе — и при кадетском возглавлении, и при социалисте-революционере Керенском — интеллигенция, военные, имущие классы не поднимали голоса против Временного правительства, наоборот, сочувствовали ему или, во всяком случае, приняли его. Это является несомненным доказательством сродности первых двух революций с прошлым строем жизни: консервативно— или либерально-буржуазным, аристократическим и интеллигентским, что ли. На чьей стороне был я и вообще мы, члены Собора?…

— Простите, что нарушаю ваш рассказ. Но что же, по-вашему, батюшка, офицеры, юнкера и кадеты не Россию, не законное правительство, и не вас же и собор защищали? — неожиданно выступил Кирилл.

Рассказ прервался. Все три представителя духовенства с некоторым испугом посмотрели на соседа по купе — молодого человека с бородкой и умным лицом, но одетого в тулуп и в солдатскую папаху.

— Разумеется, офицеры и юнкера были нам более своими по духу. По духу, повторюсь. Но позвольте, не ведаю, как вас величать, господин хороший, какая ж тут законность в стране, если уже революция полгода идет? Законность была, если бы царя защищали. Не так ли? — оправившись, отвечал отец Вениамин, внимательно взглянув на Кирилла.

Кирилл частью машинально, частью осмысленно кивнул головой в знак согласия.

— Не были мы и против народа. Но благоразумие говорило нам, что уже придется мириться с пришедшей новой жизнью и властью, и мы заняли позицию посередине, и, пожалуй, это было верно исторически: Церковь стала на линию нейтральности, не отрекаясь от одной стороны, но признавая уже другую, новую. То, что мне пришлось сказать в Твери педагогам, осуществилось на деле: Церковь должна была и стала «осторожною».

Борьба продолжалась недолго. Я тогда жил в Кремле, в одном крыле царского дворца, где были помещения для служивших царской фамилии. Почему-то немногим из нас, духовных, отвели там по комнате. И я был свидетелем последних часов борьбы.

Снаряды с Ходынки направлялись главным образом в Кремль, как центр власти. Поэтому были разбиты купола храмов, разрушена церковь Двенадцати апостолов с патриаршей ризницей, здания Чудова монастыря, подбиты кремлевские башни.

— С Ходынки, отче, до Кремля даже хорошая полевая гаубица вряд ли достанет, — осторожно поправил Кирилл.

— Я, господин мой, простите ради Христа, в военных, тем более артиллерийских делах не сведущ. Говорили наши соборяне, что с Ходынки. Вот и я за что купил, за то и продаю, — отвечал отец Вениамин.

Да и одно время большевистские солдаты, вероятно, из войск внутри Москвы, захватили Кремль. Нас они не тронули и по проверке документов пропускали на соборные заседания, проходившие в епархиальном доме, около Садовой улицы, недалеко от Духовной семинарии и Самотеки. И мы относились к этим солдатам тоже мирно и приятельски, никакой вражды абсолютно не чувствовал я к ним, наоборот, вспоминаю, что они воспринимались моим сердцем как «свои», родные. О политике я тогда не думал: никто ничего не знал, какая она будет. Не больше моего думали эти солдаты-мужики. Однако они своим чутьем понимали, что тут борются «народ» и «господа».

Недолго засиделись на этот раз большевики в Кремле, юнкера осадили его. Хорошо помню, как ночью мимо моего дворцового окна, тяжело громыхая, проходили туда и сюда грузные броневики, охранявшие Кремль от нападения. Утром ожидали штурма. Ворота Кремля были заперты. Передавали, что около 5 часов утра юнкера прислали ультиматум сдаваться. Большевики, т. е солдаты, что были за них, отказались: их было здесь около 600 человек. Раздался пушечный удар в Троицкие (так ли? — возле артиллерийского дворца) ворота, еще и еще. Юнкера ворвались, и после небольшой схватки большевики сдались. А юнкера рассыпались по дворцу и другим помещениям с поисками. Зашел и в мою комнату один из них. Высокий, красивый, стройный, в прекрасной шинели, он почтительно козырнул мне, и мы оба улыбнулись, будто свои. Но странно: в то же мгновение я почувствовал в нем «барина»… А там серые мужики-солдаты стояли обезоруженные, нестройными рядами. Нам с архиепископом Кириллом, тогда Тамбовским, нужно было идти на заседание Собора. И мы вышли, направившись к тем же Троицким воротам, около которых собраны были и пленные большевики. Мы были почти уже возле них, шагов за сто, владыка говорит сопровождавшему его келейнику:

«Иван! Спроси-ка по телефону, а есть ли ныне заседание Собора?».

Тот воротился. Мы остановились ждать его. Кажется, день или два осады мы не могли выходить из стен Кремля. И тут разразилась катастрофа. Наверху, вероятно, на этой самой башне, были еще большевистские пулеметы. Около пленных ходили группы юнкеров-победителей. И вдруг на всех них, без разбора, полился огненный поток пуль. Мы от страха отодвинулись в ближайшую подворотню. Не остановись ждать телефона, мы все трое как раз попали бы под этот неожиданный огонь. Юнкера и солдаты стали падать, как подкошенная трава. Скоро пулеметчика «сняли» выстрелами снизу, и опять наступила тишина. Только я сам видел, как наросла за эти несколько минут гора трупов: и «господа», и «мужики» кончили свою жизнь и теперь лежали мирно вместе. Раненых носили на перевязки.

Иван воротился: заседание есть. Мы подошли… Ведь вот только-только они еще были живыми… Через Троицкие ворота нас не пропустили юнкера, и мы направились через Боровицкие… Идем мы по городу: пустота, точно вымерла Белокаменная. Но из домов и с чердаков то тут, то там раздаются какие-то бесцельные выстрелы, наводящие, однако, жуть. С большим трудом мы встретили извозчика, и он какими-то окольными тихими улочками и переулками доставил нас на Собор. Там все интересовались, что в Кремле? Архиепископ Кирилл рассказывал.

Говорили также и о чудом спасшемся митрополите Петроградском Вениамине. Он жил в том же Кремле в Митрополичьих покоях Чудова монастыря. Однажды, занимаясь в кабинете, он ясно услышал в сердце голос:

«Уйди отсюда».

Послушался — вышел. Тотчас же ворвалась из-за Москвы-реки граната, разбила угол и разорвалась в его кабинете… В этот день происходил окончательный выбор кандидатов па патриаршество: два — митрополиты Антоний и Арсений — уже были выбраны, а третьим, после нескольких голосований разных кандидатов, был избран Московский Тихон. Да, юнкера, конечно, не могли удержаться. Большевики снова взяли Кремль и власть. Мы из Кремля ушли, переехали жить в другое место.