Миссия России. Первая мировая война
Шрифт:
— Наливай…
Забулькало и полилось по стаканам.
— А кто руководил или командовал вашим комитетом безопасности в Москве? — спросил с интересом Гаджибеклинский.
— Я слышал и сам видел полковника Рябцева — командующего штабом МВО, полковника Трескина — одного из руководителей сопротивления большевикам, подполковника Баркалова, что командовал артиллерией, были и гражданские руководители комитета, кажется, доктор Руднев. Но, что касается Рябцева, то о нем все наши отзывались не очень хорошо. Говорили, что разыгрывает из себя либерала и нерешителен, — отвечал Космин. — А что-нибудь известно о Горсте, о прапорщике Власьеве и моей 1-й батарее?
— Про вашу батарею ничего неизвестно, но слышал я, что капитан Горст после того, как начались переговоры в Брест-Литовске, отправился домой в Екатеринштадт, в Саратовскую губернию. Ведь немцы, по правде говорить, победили Россию. У этого педантичного немца хватит ума, чтобы не влезать в нашу междоусобную мясорубку, — ответил на вопрос Космина немногословный доселе Новиков.
— Какую Россию, ротмистр? Большевистскую, советскую? — с долей злости и удивления спросил Туркул.
— А что, сейчас есть какая-то другая? Другую мы пока еще не заслужили. Извините, не завоевали, не отняли у большевиков. В Москве-то и в Петрограде их власть.
— Валентин Николаевич, все в наших руках! — обращаясь к Новикову, воскликнул захмелевший Пазухин.
— Молчи лучше, Алексей. Мы еще пока сталкивались с толпами пьяной, опустившейся солдатни, с подонками и кучками черни, взявшей оружие, но не умеющей воевать. Настоящие, жестокие бои впереди. Посмотрим, что ждет нас под Ростовом. А вот Космин видел их боевые силы в деле и, верно, не даст соврать. А ведь в Москве был сильный офицерско-юнкерско-кадетский гарнизон, с добровольцами — четыре-пять тысяч бойцов. А чем все закончилось? — резюмировал Новиков.
— Валентин Николаевич, неужели ты не веришь в полковника Дроздовского — этого патриота и талантливого военачальника? Неужели ты не веришь в наши силы? В Яссах в нашей бригаде было всего восемьсот человек добровольцев — все опытные, боевые офицеры. Сейчас нас уже более двух тысяч, и наше число будет расти, — отбивался Алексей.
— Если бы не верил, не шел бы с вами, господа, от Румынского фронта сюда, вглубь России, сотни верст. Но наша сила в единстве. Надо быстро продвигаться на Дон, Кубань и Терек, объединить нашу бригаду с добровольческой армией Корнилова. Надо поднять казачество и соединиться с генералом Красновым, несмотря на то что он получает помощь, оружие и деньги от немцев и австрийцев.
— Да, господа, недооценивать большевиков и советскую власть нельзя. Это серьезный враг. Они умеют собирать силы в кулак и вовремя ударить там, где решается исход схватки. Уважаемый Валентин Николаевич совершенно прав. Московская трагедия показала это, — соглашаясь с ротмистром, подтвердил Космин.
— Медлить нельзя. Выжидать и скапливать здесь силы тоже нельзя. Надо скорее идти на Ростов. Взятие Ростова откроет нам дорогу на Северный Кавказ, в Поволжье, центральные губернии страны. Я думаю, Дроздовский понимает это, — резко и категорично высказался ротмистр и влил в себя стакан самогона.
— А как вам, господа, эта выдумка большевиков с введением в России католического, западного календаря? — спросил ротмистр Новиков.
— Белая гвардия и Белая Россия не примут это новшество, — категорично отрезал Гаджибеклинский.
— А мне кажется, все разумно. Будем жить со всей Европой и с союзниками в ногу. А то ведь постоянно отставали от них на 13, кажется, дней, — заявил сильно захмелевший Пазухин.
— В этом веке уже на 13 дней. А ранее разница была в 12 суток, а триста лет назад в 11, и так далее. Прежде всего, это внесет путаницу в церковную жизнь. Но наше священство быстро сообразит, что делать. Думаю и слышал, что будут указывать две даты, — отметил Космин.
— Руководство Белого движения не пойдет на это. В наших рядах сохранится старый календарь, — сказал Туркул.
Я, Космин Кирилл Леонидович, поступая добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию российской армии, причем за все время пребывания в Корпусе обязуюсь:
1) Интересы Родины ставить превыше всех других, как-то — семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни: Родину, народ ее без различия классов и партий, его имущество от всякого на них посягательства.
2) Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов.
3) Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами до применения оружия включительно.
4) Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д.
5) Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям и распоряжениям, не подвергая их обсуждению.
6) Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим.
7) Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы тяжелы временами они ни были.
8) Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи или она оказалась бы не вполне доброкачественной.
9) Также не роптать, если бы оказались неудобства расквартирования, как-то: теснота, холод, грязь и пр.
10) Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть.
11) Без разрешения своих начальников от своих частей не отлучаться.
12) В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени.
В Мелитополе дроздовцам посчастливилось найти склад ботинок и сапог, а из захваченного там же материала — пошить новое обмундирование. Все участники похода нашивали на рукава шевроны в виде летящей птицы из трех национальных цветов: белого, синего и красного. Отличившиеся в ходе боев за время похода награждались Георгиевскими крестами.
Северное Причерноморье, хотя Черное море и неблизко от этих мест. Бескрайняя южнорусская степь словно обрывается, обламывается у берегов Азовского (как говорили в древности, Сурожского) моря. Глина и порой желтые известняки выходят наружу обломов. А под обрывами и откосами лежит песок и мелкий-мелкий бело-розовый ракушечник. Он и выстилает прибрежье и дно моря. Порой откосы круты и высоки — так что бакланы и чайки парят у их кромки. А в отдалении берегов, на той же высоте, сторонясь человека, вольно пролетают над морем стаи диких гусей и лебедей. Море здесь медленно, из века в век, метр за метром наступает на сушу, подмывает и обрушивает крутые берега, хоронит прошлое. Две с половиной тысячи лет назад море начиналось почти в полете стрелы, пущенной древним кочевником на юг или на запад. Местами, когда берега осыпаются, то обнажаются битые черепки и даже целые амфоры или кувшины — деяния рук человека-творца античной эпохи. Эти памятники прошлого, обросшие ракушками и водорослями, часто хранит и морское дно…
Бердянск — город у основания большой песчаной косы на северо-западном побережье Приазовья. Берега здесь — это обрывы и пляжи с белым песком… Когда части добровольческой бригады подошли к Бердянску, в городе вспыхнуло антисоветское восстание. Малочисленные группы Красной Гвардии быстро оставляли его. Когда их рота вошла в город, Космин только почувствовал какой-то необычный, удивительный, насыщенный запах. Затем они быстро прошли через этот небольшой, провинциальный городок на юг. И Кирилл, всмотревшись на восток, неожиданно увидел под небосводом какое-то необычное, бескрайнее, голубовато-синее марево. Но когда рота, минуя Бердянск, вышла к побережью, перед Косминым открылось что-то необыкновенно огромное, синее, живущее всеми бесчисленными частями своего многомерного существа, подвижное, шумно-радостное, торжественное и грандиозное, так что он замер, вытаращил глаза и даже негромко вскрикнул от восторга. Горизонт растаял в сине-голубой дымке…
Кирилл ощупал себя, винтовку. Руки его слегка дрожали, то ли после удачного и скоротечного боя, то ли от переживаемого волнения и чуда. Он впервые увидел море. Да и многие офицеры их роты замерли, онемев или выругавшись от неожиданности. Кто-то закурил…
— Да оно живое, господа! — воскликнул один из молодых офицеров.
Пазухин от удивления присвистнул и тоже закурил. Кто-то из офицеров спустился к воде, скинув шинель, вымыл руки, попробовав из пригоршни воду, стал умываться, освежая опаленное лицо.
— Ба, да она соленая! Вот диво, море соленой воды! — говорил тот и улыбался.
Другой, сняв сапоги и портянки, зашел в воду по щиколотку. Этому примеру последовал и Космин. Он блаженно стоял босыми ногами в холодной, весенней морской воде и грезил какими-то стихами о Божественной стихии, неожиданно пришедшими к нему, которые потом забыл записать:
Своих немыслимых широт Не перейдя первоисконность Вдруг канет горизонт в бездонность, Открыв из неба в море брод. И подвиг офицерских рот — Кровь, пот омыты в море этом. Под бело-сине-красным цветом Им путь открыт на небосвод…