Чтение онлайн

А еще ему теперь постоянно казалось, что вот-вот он забудет сделать что-то очень важное, очень необходимое в жизни, и это ощущение могло продолжаться подолгу, пока, наконец, не приходило понимание, что никаких таких дел нет, и Сонин успокаивался. Правда, не надолго. Подходило время, Сонин засыпал, вот тогда его оставляло состояние смутной тревоги. Зато приходящие сны со временем становились живыми до такой степени что, просыпаясь ночью (а происходило это с ним часто), и, засыпая снова, Сонин уже не различал, где он — во сне, и где — наяву.

Один из снов был, например, такой: небо над ним вдруг начинало светиться яркими красками, будто это северное сияние, которого Сонин никогда не видел, но представлял себе его именно таким. Небо раскалывалось, и по нему неторопливо плыли странные суда — и все их видят, и никто не удивляется, будто ждали этого давно — и вот, наконец, пришло… И принесло с собой перемены, от которых все теперь будет по-другому, а как по-другому — этого Сонин не знал, только знал, что будет. Вот и старался Сонин задержаться в новом состоянии как можно дольше, потому что там все оказывалось справедливее, правильнее. Хотя и в жизни Сонин ни на кого особой обиды не держал — не было причин.

Всё это происходило как-то естественно, понятно, так, что вопросами он не задавался — ну, например, почему теперь его фамилия Санин, а вовсе не Сонин. Странно? — как сказать… Или вот еще, например: Сонин женился единожды и был много лет женат на женщине, которую звали Лора. Во снах это была она же, но теперь звали ее Лара. Казалось бы, одна буква — а ведь сколько за ней крылось, и приходила новая ночь, а сон повторялся почти в точности… Потом, наутро, он разглядывал жену и вдруг задумывался: «Да, Лара… да…». И жена удивленно смотрела на него, принимая оговорку за случайность, оговорка же повторялось все чаще, потом она и обращать внимание на нее перестала.

И еще: Сонин не был лишен музыкального слуха, даже, было время, бренча на гитаре в кругу приятелей, напевал незатейливые песенки. А теперь его память не способна была удержать мелодии — не обязательно только что услышанной, но и тех, что ему знакомы с давней поры. Теперь он не мог воспроизвести точно ни одной, даже самой простенькой, музыкальной фразы. Во снах же Сонин часто стал видеть себя со скрипкой — и как умело водил он смычком по ее струнам! Учился ли он специально музыке, Сонин, теперь уже Санин, этого не знал, не помнил и вспомнить не пытался.

И еще: Сонин едва мог держаться на воде, чем вызывал насмешки всей их компании. Санин же, бросаясь с какого-то помоста, всегда с одного и того же, в воду, переплывал то ли пруд, то ли озеро, достигая как-то сразу другого берега, которого не было видно отсюда, где его всегда встречали те, кто позади него только что оставался на суше. Вода иногда была совершенно прозрачная, но иногда она чернела бездной, пугающей своей непостижимостью… Сон этот повторялся часто.

И еще: Сонин жил в небольшом городке, где не только не было метро, но и трамваи ходили с перебоями — некого было особо и перевозить-то: люди по традиции устраивались на работу неподалеку от дома, так что пешком оказывалось быстрее, и, тем более, — на велосипеде. А там он управлял своим автомобилем, да и город этот был совсем не похож на его город — улицы его казались бесконечными, темные фасады домов простирались куда-то высоко-высоко, крыши их не были видны, а может, крыш и не было вовсе. Откуда это приходило, Сонин такое и в мыслях не держал, — какой автомобиль?

Да и работа там оказывалась не в пример той, чем был занят на службе Сонин. Какая? Неважно какая, но там значимость работы делала его неизмеримо выше всех, его окружавших: например, там вдруг он мог оказаться правителем — его же, Санина, страны — недобрая память о котором долго сохранялась в людях. Но он знал, что сам он, Санин — не причинил никому зла и не причинит. При этом, окружавшие его люди в мундирах с большими звездами на погонах, были угодливы, почтительны с ним. И ему была понятна цена такого внимания — Сонин когда-то отслужил обязательный армейский срок.

Надо же — вот ведь, какая чепуха могла пригрезиться Сонину!

…За последние годы Сонин постепенно растерял друзей, компания распадалась, и получалось это нечаянно. То есть, нельзя сказать, чтобы он намеренно обрывал приятельские связи, так происходило — само собой. Но и востанавливать отношения, когда всё становилось очевидным, Сонин не спешил и старых приятелей даже избегал — так спокойнее. Вот что еще могло быть причиной тому: совсем недавно его доброжелательная деликатность ценилась всеми, а теперь, разговаривая с кем-то, даже и с теми, к кому по-прежнему его тянуло, он перестал задумываться — а не обидно ли покажется то, что он сейчас произносит или готовится произнести? Если и так — то пусть…

Лора все чаще жаловалась — да что с ним? Ему на работу — так ведь не добудишься!.. Сонин нехотя поднимался, делал что-то, требуемое от него, рутинное и ожидаемое — только зачем, это он понимал меньше и меньше. Сонин все чаще замечал за собой состояние, при котором становилось само-собой разумеющимся, что правильнее ему быть не здесь — где-то, но не здесь.

Зато сны его становились явственнее. Не все в них было безоблачно — например, часто в них ему приходилось противостоять проникнувшим в дом злоумышленникам, и этот сон повторялся регулярно: почему-то пистолет, иногда это было ружье, в его руках отказывался стрелять в самый ответственный момент. Было досадно, но и страшно. А потом он понимал, что сейчас его убьют, и нужно будет умирать — и вот уже не было страха, было только интересно — а дальше как?

— Ну и что… — рассуждал Сонин, вспоминая и переживая коллизии сна уже наяву: я ведь жив сейчас, а потом… — всё обязательно кончается. Случится и с ним такое: и он снова видел себя там, понимающим, что вот сейчас его не станет, и вот какие-то естества, доброжелательные к нему, хлопочут вокруг него, готовятся его проводить в небытие. Было страшно, но совсем не так, как будь это наяву — а так, даже любопытно. И всё же, опасаясь повторения этого сна, неохотно он готовился к ночи, и даже как-то оттягивая неотвратимость её прихода, прихватывал в кровать недосмотренную днем газету, и тогда Лора отодвигалась к самому краю кровати, натянув одеяло на голову.

Ей Сонин никогда не рассказывал, что с ним происходит, когда он засыпает, — и вообще никому не рассказывал, да и зачем бы?..

Хоть и было Сонину засыпать жутковато, но все же — там его ждали удивительные летающие устройства, вот и получалось — там, именно там оказывалось все настоящее, и его значимость там изначально была неоспорима и его присутствие всегда ожидалось. Теперь Сонин, даже пребывая во сне, мог ощущать себя там, но одновременно и бодрствующим, и не было в этом никакого противоречия, и думал он об этом, не удивляясь, а совершенно равнодушно. И тогда он не только не спешил проснуться, но даже противился осознанию необходимости этого лишь затем, чтобы производить ожидаемые от него, какие-то сейчас совершенно ненужные и необязательные действия.

И однажды Сонин не проснулся.

Потом его хоронили. Плакала Лора, приехали, наконец, дочери с семьями — всё же, по-своему, все они любили Сонина, а теперь им казалось, что вот, нет больше Сонина — и как им жить без него дальше.

А Санин тем временем — его руки свободно лежат на руле, и автомобиль катит сам знакомым маршрутом по улицам, меж домов, крыши которых не видны. Санин совершает поступки, которых там от него ожидают. Санин, подчиняясь требованию зала, по многу раз возвращается на сцену, держа за тонкую шею матово мерцающую старым лаком скрипку. Совсем молодые — такими он их не знал и не помнил, его отец, его мать, Лара, они вместе со всеми теми, чьи лица ему хорошо знакомы, но сейчас неразличимы, только было понятно, что они здесь, с ним — все те, кому он всегда был не безразличен и кто ему по-особому казался дорог.