Чтение онлайн

И так будет всегда — пока Санин снова не пристроит скрипку на плече и, опустив на деку подбородок, повторит мелодию, которая здесь всем и всё объясняла. Почему скрипка? А что же еще — только из нее извлекаемый Саниным звук мог по-настоящему всё выразить, а слова — нет, не могли — он теперь и обходился без слов. Зачем они? — когда есть скрипка.

Потом его забирал на борт и поднимал к ярко расцвеченному небу удивительный аппарат и увозил от всех еще дальше.

А больше его ничего теперь и не касалось.

В достоверность истории, которую я готовлюсь рассказать, легче не поверить, чем поверить, так что читатель современный и образованный скажет непременно: «Господь с вами, да не может быть такого!» и, пожалуй, будет прав. Зато другой, ищущий смысла даже и в самом невероятном, чему мы становимся свидетелями — отметит в этом сюжете нечто рациональное…

Так ведь ничего в приводимом здесь рассказе и не содержится, кроме описания события действительно произошедшего — ничего, кроме правды и только правды! Автору передал эту историю (под обещание, что — никому, никогда и ни-ни), его стародавний приятель, выпускник мединститута, бывший научный сотрудник, без имени и без степеней, отслуживший некоторое время в засекреченной лаборатории — человек честный и добросердечный.

Конечно, было бы несправедливо его подвести, но времени с той поры утекло столько, что и лаборатории той давно нет, а, стало быть, нет и секрета, к разгадыванию которого был привлечен мой приятель. Следы его тоже к настоящему времени затерялись и, даже говорили, что уехал он работать в страну, где платили много лучше и при этом регулярно… На всякий же случай (а ведь знаете — бывает же и в наши дни всякое), прикрою его условным именем, скажем, — Гор. Ну, Гор, так Гор…

Так вот, много лет назад сидели мы с ним вдвоем в прокуренной и пахнувшей скверно зажаренными шашлыками кают-компании «поплавка» — пароходика, навсегда причаленного к берегу Москвы-реки, приспособленного под кавказский ресторанчик — в ту пору общепитовский, потому что не подошли еще годы, которые теперь называют перестроечными, и явно в частном владении такого заведения быть тогда не могло. Хотя, не явно — именно так оно уже и было.

Иногда мы поднимались на корму. Свежий, пахнущий рекой воздух после духоты шашлычной был особо приятен, и Гор предложил здесь задержаться, да и рассказать, признался приятель, готовился он мне нечто такое, что лучше бы нам с ним постоять тут, в одиночестве. Тем более, что бутылка «Саперави» уже переместилась под наш столик следом за ей предшествовавшей, а другого мы в тот вечер ничего и не пили.

Так что, кажущаяся невероятность случая, поведанного мне приятелем, никак не могла быть связана с игрой его фантазии, подогретой парами алкоголя, а так, мы понемногу пили любимое нами обоими легкое столовое вино. Хотя, причины у нас были и к тому, чтобы позволить себе в тот вечер чего покрепче — наша встреча была прощальной: я готовился к отъезду из страны — навсегда.

Поплавок медленно кренился с борта на борт, и, в ритм его покачиванию, поднимался и опускался берег с чернеющим в сумеречном вечернем свете городским парком, и другой берег — с рядом многоэтажных домов, которые, казалось, плыли на фоне гаснувшего неба и подмаргивали зажигающимся в окнах светом…. И еще казалось, что шпиль высотного дома мрачным силуэтом был нацелен не только ввысь, но и на нас, и вообще, на все сущее в окрестностях, своим отражением, колеблющимся в ряби речной поверхности, делавшей его почти живым.

И пока приятель рассказывал, мне все больше чудилась некая связь этого сооружения с сюжетом услышанной истории.

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, НАЧАЛО БЫЛО ТАКИМ:

ЭТУ ЧАСТЬ ПРОИСШЕСТВИЯ УДАЛОСЬ ВОССТАНОВИТЬ ПО ДНЕВНИКОВЫМ ЗАПИСЯМ, СДЕЛАННЫМ В ПРОЦЕССЕ ИССЛЕДОВАНИЙ СО СЛОВ ЕЁ ГЕРОЕВ, И ХРАНИМЫМ В АРХИВЕ ОДНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ПО СЕЙ ДЕНЬ В ПАПКАХ С ГРИФОМ «ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ»

Итак… Совсем уже под утро Туся начала просыпаться, потерлась о жаркую подушку щекой с натекшей на нее за ночь слюной, хрустнула поясницей… и обомлела. Причина изумления ее была самая основательная: от начала замужества не позволяла она себе ничего такого, укрощая естество зрелой женщины, хранила целомудрие супружеской близости, преуспела в этом довольно скоро, чего, признаться, сама от себя не ожидала, если учесть, что не был муж Тусички (как он называл жену — Натуся, Туся…) первым мужчиной в жизни Наталии, как, впрочем, и вторым… — чего считать-то.

Супруг же её — «телок» называла она его про себя, придавая тому особый смысл, признался, что она у него первая (мог и не говорить, сама догадалась в ночь после свадьбы) — и ни о чем таком понятия не имел. И всегда потом ночи их были пресны. Бесплодны и пресны. А когда в супруге ее вдруг просыпалось нечто ему не свойственное, когда он, неосознанно, подчиняясь таившемуся в нем инстинкту мужчины, пытался целовать ее стеариновую грудь, ее вялый живот, она удивленно говорила ему: «Ты что, Сеня!», обиженно отворачивалась и, отодвинувшись к самому краю кровати, натягивала одеяло к подбородку.

Словом, не было в нем очевидных недостатков, какие могли бы дать ей повод к недовольству — водки вообще не пил, за подругами ее или у себя на службе — ни за кем не волочился, о чем бы она быстро догадалась. Ну, любил муж пиво, так ведь, кто его не любит?

И — вот!.. Может, подумалось ей, простудный жар (супруг с вечера легко температурил) перевернул его во сне и теперь они оказались лежащими как бы наподобие карточного валета. Или сама она заспала неполную четверть века непорочного супружества? «Сень, а Сень!» — сипло, со сна, позвала она, с трудом разлепила второй глаз, охнула и, зажмурившись, стала оседать с низкой кровати на вытоптанный босыми пятками когда-то плюшевый коврик.

Семен же, настало время назвать его имя, а полностью — Семен Семенович Глазьев, полноватый среднего роста мужчина, завкадрами небольшого, местного значения, предприятия эту ночь спал неспокойно, часто просыпаясь. То возникали перед ним совершенно невероятные анкеты принятых на работу — какие могли бы свидетельствовать о полной утрате им профессионального чутья, чего, конечно, быть не могло — биография не та… Или вдруг приснился себе Глазьев холостым — мура же, какую и во сне бы не видеть!

И перед самым утром вспомнил он очередь к пивному ларьку. Вчера, возвращаясь со службы, отстоял он в ней свое, вот она — вот она, его кружка! И оставалось ему бросить монеты на залитый пенными лужицами прилавок — руки стоявших впереди него граждан дрожали по причинам естественным, — как вдруг между ним и предметом его вожделения (уже сколько здесь отстояно!) втиснулась фиолетовая физиономия, беспорядочно поросшая кустиками седой и рыжей щетины. И к его, Семена, кружке протянулась заскорузлая пятерня с грязно-бурыми когтями.

Не был Семен смел от природы, от житейского опыта, а сейчас, чувствуя суровую поддержку напиравшей сзади очереди и видя углом глаза маячившего на недальнем перекрестке регулировщика в милицейской форме, поставил он свое рыхлое плечико между отвратительной харей и прилавком, отжал ее, неожиданно тоненько сказав при этом: «Гражданин, вы не стояли», и приготовился апеллировать, при необходимости, к окружавшим его гражданам, при всей разности судеб, вмиг ставшим его единомышлениками.

Ожиданию вопреки, конфликт не состоялся: физиономия отступила на полшага от очереди, как-то мутно хихикнула и отчетливо произнесла: «У, падла, чтоб у тебя на лбу хуй вырос!», и растворилась среди кружек, поднесенных к сосущим и чмокающим губам. Семен осмотрелся в поисках к себе сочувствия, обнаружив, что никто не проявлял больше интереса к положению, в котором он остался, взял свою кружку, но почему-то не было уже у него того острого желания, знакомого каждому, кто провел хотя бы и несколько минут на пыльной, источающей жаркие миазмы всеми своими плитами и камешками, летней мостовой окраины большого города, в очереди к деревянной палатке — храму граждан окрестных территорий, живущих или работающих неподалеку.