Чтение онлайн

Полагая себя непьющим, Шмаков всегда чтил наказ отца, хотя самого отца помнил смутно. А совет его помнил: в одиночестве бутылку откупоривать не следует. Нельзя. Но, бывало, и ему хотелось почувствовать горький, и все же чем-то приятный, вкус водки. Приятный? — может, памятью о молодости, об армейской службе, которая не была для него особо тяжела и на всю последующую жизнь определила его профессию, если так можно называть обретенные им навыки хранения и выдачи материальных ценностей…

Конечно, можно выйти к гастроному, где неподалеку от винного отдела всегда ошивались ханыги в ожидании возможного мероприятия «на троих»… Быть там «третьим» Шмаков не хотел, а сосед был как раз тот самый, заветный, нужный ему, «второй».

Тихий (такая у соседа была фамилия) — отставной спившийся миллиционер был естественно и всегда безденежен, Шмаков деликатно стучал в дверь соседа, заходил, присаживался к столу, и возникала гармония, в которой проходил час и другой, после чего можно было и расходиться — до другого случая, происходившего с годами устоявшейся периодичностью — ровно один раз в неделю, ближе к ее исходу. Не чаще.

Тихий из отдаленной провинции как-то вселился в главный город страны в первый послевоенный год, когда многокомнатная квартира почти пустовала: не все еще эвакуированные вернулись домой. А кто-то и вообще не вернулся… И комната его оказалась самой просторной.

Пригубив из граненного стакана, а потом и опрокинув в себя всю влагу, ее немногие остатки, он становился разговорчивым. Шмаков любил слушать соседа, давно изгнанного из милиции, где, известно, не одни трезвенники служат, но сосед Шмакова по способности «принять на грудь» превосходил самого начальника отделения. И ладно бы выпивал только на отдыхе, так ведь, бывало, не умея вовремя задержать дыхание, пропускал дежурство и был без шума из отряда отчислен.

И теперь, находясь на мизерной пенсии, сосед чинил в этом же доме сантехнику, когда требовалось, а до того сменил немало самых разных работ. Он, вообще, много повидал, даже и в медицинском институте работал, охраником подвального помещения — по его определению (чтобы Шмакову было понятно) — «где мертвые тела», то есть в морге.

Эту часть его биографии тошно было слушать Шмакову, потому что существовал в нем страх смерти и, отодвигаясь от стола с остатками закуски, закрывал он глаза и начинал представлять, как его, его самого, Шмакова, кладут на холодную цинковую поверхность стола, а он уже и не чувствет этого холода и, вообще, ничего не чувствует — и вот этого он понять не мог и боялся себе представить.

А еще боялся Шмаков ревизий, боялся, что посадят его однажды «за недостачу», хотя старался он быть в меру честным, да и с чего там было разжиться: гвозди, отвертки, молотки, машинное масло (машинное!) — а ведь другие разживались, и поэтому все представители его профессии, все заведующие складами, независимо от профиля хозяйства, находились у власти под подозрением.

И однажды — обрушилось…

Какое может быть состояние человека, которого ни за что, ни про что могут упрятать в тюрьму? Откуда взялась эта недостача, не знал Шмаков, знал только, что сам не крал, не дарил, и что денег, чтобы покрыть эту недостачу, у него, даже и сразу после получки, не было. Вот и рассказал об этом Шмаков соседу — в ближайший же день, внеочередно заглянув к нему с выпирающим из внутреннего кармана пиджака абрисом водочной бутылки.

Самому бы ему не додуматься до такого, но Тихий, покряхтев над опустевшим стаканом, вдруг сказал:

— А у нас на той службе скелеты покупали, по 14 тысяч старыми давали… Не то, чтобы готовые скелеты, а, как сказать, — на корню: деньги еще живому платили, а не стало тебя — изволь, по твоим косточкам будут учиться студенты.

Шмаков ворочался всю ночь с бока на бок, сон не шел. Размышлял Шмаков, сомневался: «Хотя, с другой стороны, на что он мне, этот скелет, когда я буду мертвый?»

А что делать-то?… Словом, решился Шмаков — очень не хотелось в тюрьму… Да и не за что! «На работу, — решил Шмаков, — сегодня лучше не ходить, скажусь больным».

Утром Шмаков побрился, что делал не каждый раз, отправляясь на службу, а сегодня вот и ногти постриг, и на ногах тоже. И теперь Шмаков забеспокоился: не хватало у него на правой ступне последней фаланги мизинца, потерянной в таком далеком теперь детстве, что вот уже который десяток лет и думать забыл о такой ерунде. Вспомнил он, как тогда, в сельском медпункте, фельдшер, при отсутствии штатного доктора, взял на себя решение, спасая оставшуюся часть отмороженного мизинца: заигрались пацаны во дворе, и не почувстствовал мальчишка Шмаков, как в худой, хоть и подшитый, валенок прокрадывался морозный воздух, а потом, и вообще, ступню он не чувствовал.

Теперь Шмаков забеспокоился — а могут и не взять: брак ведь. Хотя что, в армию взяли же! «Упрошу, может, как-нибудь, проведут, хоть бы и вторым сортом! Ну, меньше заплатят — хватило бы откупиться от той проверки». Заглянув по пути к соседу, за адресом, застал он его лежащим пластом на полу рядом с диваном. «Когда это он успел?» — удивился Шмаков.

Понаблюдав, как над соседом управляющая домом размахивает руками и поносит его словами, которые произносить женщине, даже и находящейся при исполнении обязанностей, как бы и не к лицу, Шмаков решил: «Сам найду, не может же быть, — размышлял он, — чтобы живой еще человек не мог по своему желанию свой же будущий скелет продать!»

В общем, надо было самому искать выход из положения, а другого пути добыть деньги, чтобы покрыть недостачу, придумать у Шмакова не получалось. И продать больше было нечего.

Начав с районной поликлиники, Шмаков, решив, что там ему хоть адрес подскажут, с минуту помялся у окошечка регистратуры (на удивление, здесь было пусто и никто перед ним не стоял) и, дождавшись, пока сидящая за стеклом женщина с изможденным лицом, в белом халате, подняла на него глаза, открыл рот, но сказать у него ничего не получилось.

«За больничным?» — почти не сомневаясь в ответе, подняв глаза, женщина некоторое время рассматривала молчащего Шмакова, а, расслышав его, не поднимаясь со стула и обронив очки на стол, как перенесенная неведомой силой, оказалась вдруг на приличном расстоянии от окошка, там и застыла.

«Мне бы…» — Шмаков не знал, как нужно вести себя и что говорят в подобных случаях, и, вытерев несвежим платком обильно вспотевшую шею, что с ней всегда случалось при душевном волнении Шмакова, заговорил: «Мне бы… того… скелет, чтобы сдать, к кому здесь можно?»

«Гражданин, проспались бы дома!..» — почему-то шепотом произнесла из-за стекла женщина. Шмаков услышал ее, но никак не мог вникнуть в смысл сказанного. Он покрутил головой, осмотрелся — к нему ли это обращено. И понял, что его гонят, что надо уходить.

Как Шмаков добрался до городской клиники, он не помнил, только вдруг обнаружил себя в приемном покое, и потом — идущим вдоль крашенных в тускло зеленый цвет стен по длинному коридору, устланному затоптанной линолеумной дорожкой.

Мимо Шмакова пробегали занятые люди в белых халатах, вот носилки проехали со свисающей простыней по краям… Кто-то остановился на секунду и, едва выслушав Шмакова, по какому он делу, махнул рукой — туда, мол, и побежал дальше к приемному покою. Остановился Шмаков у двери со стеклянной табличкой — «13». Вот, кажется, эту дверь указал пробегавший.