Чтение онлайн

— Куда ты собираешься?

— В монастырь.

— Теперь? Но зачем?!

— Я обещал…

— И что?

Вот как, оказывается! Можно не держать обещаний. Сэр Адам, мастер Босуэлл, не одобрил бы такого поведения, но милорд Адам, граф Босуэлл, счел совершенно естественным. Видимо, мой взгляд сказал старшему достаточно. Он что-то смекнул, кивнул:

— Подожди. Я поеду с тобой. У меня есть дела в городе.

Оседлали быстро. И двадцать человек ребяток следом за нами — так, на случай, и до сих пор пришибленный Йан МакГиллан, как пес, потерявший хозяина. Казалось, если б ему позволили, он бы отправился в хаддингтонскую церковь выть на могиле господина — кто их знает, этих горцев. Но мы с братом молчали всю дорогу до Эдинбурга, не считая привала, чтобы перекусить. Для разговоров ни одному из нас не хотелось открывать рта.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1510

Под свод монастырских врат Адам Хепберн вошел самым смиренным образом, приложился к образу Богородицы, перекрестился на святого Франциска. Слова не скажу, в новом качестве он был очень красив: высокий, статный, темноволосый, синеглазый, полный жаркой силой юности. Но я лично уже начинал подозревать, что учтивостью дело не обойдется. И — о да — он пустил в ход шарм.

Отец Джейми, год назад повидавший матерого волка, с изумлением теперь взирал на вторжение сеголетка. Держу пари, он не мог понять, что именно к нему явился торговать второй граф Босуэлл из того, чего не сторговал первый… однако Адам не дал ему времени на раздумья.

— Благослови вас Бог, граф… чем обязан таким вниманием?

— Сожалею, что оторвал вас от благих помыслов и чистых размышлений, милорд настоятель…

Ах, как они хороши были оба, лицемеры!

— Однако не мог не выразить свою признательность лично, — и голову, голову склонил старший братец.

— За что же?

— Вы много сделали для моего брата, преподобный отец. Вы дали ему приют и отеческую заботу, которой он, к прискорбию, был лишен в родных стенах, вы озаботились его образованием, вы…

— Полноте, — отец Джейми улыбнулся улыбкой, какая обычно предвещала выволочку проштрафившемуся. — Я делал только то, что и всегда. Только то, что и для всех… что сделал бы для любого из сирот, вверенных моему попечению.

— И это особенно ценно — сознание, что благо вашей заботы не покупается ни властью, ни мирскими соблазнами. Все же я позволил себе — в знак почтения к обители — в свой черед слегка позаботиться о благополучии братии…

Теперь я понял, что так споро таскали со двора Босуэлл-корта на подводы сопровождающие молодого графа ребятки. Мука, мед, зерно, вяленая оленина. Адам заплатил отступного! Не прямо, косвенно, от прямой проплаты отец Джейми уклонился бы. И все это богатство, я видел в створе окна, теперь сгружалось довольно потиравшему руки келарю под своды монастырского амбара.

— Что ж, премного благодарен. Постриг, — отец Джейми бросил орлиный взор на меня, — по-прежнему через три дня, Джон, считая нынешний, день твоего возвращения. Неимущие Эдинбурга восславят вашу щедрость, господин граф, в час, когда ваш брат родится для жизни истинной…

— Так пострига ведь не будет, — прервал его Адам оскорбительно прямо. — Разве я не сказал вам? Я забираю Джона из стен монастыря по собственной и семейной надобности.

Упала тишина. Слышно было, как гроздь перезрелой, подмороженной рябины срывается с бурой ветки, вламывающейся в окно, как кровавым пятном летит и ударяется о землю.

Наконец отец Джейми, заложив руки за спину, спрятав кисти в рукавах сутаны, словно ему хотелось ударить собеседника, уточнил:

— Правильно ли я вас понял, пострига не будет?

Смотрел он при этом на меня — так, словно сжигал взором дотла, мне же было совестно поднять взгляд от пола. Я ощущал себя клятвопреступником, воспользовавшимся убежищем, а затем осквернившим его.

— Правильно. Такого было желание нашего покойного отца, однако…

— Однако сам Джон не далее, как неделю назад, явно выразил мне свою волю покинуть мирскую жизнь!

— Ему нет четырнадцати лет, ваше преподобие. Вы не можете постричь его в монахи без согласия опекуна. А я вам такого согласия не давал.

Брат духовны й и брат по плоти схлестнулись.

— Что ж… граф. Вы лишаете любимого брата жизни благой — ваше право. Теперь — пускай. Но я не хотел бы, чтоб вы стояли между ним и Господом и после того, как он достигнет четырнадцати. Странная у вас семейка — отец стремился постричь, как можно ранее, вы столь же явно упорствуете…

— А в четырнадцать — это уж как он сам захочет. Весьма вам признателен за все заботы о Джоне, но сейчас он нужен мне в Хейлсе. Всего доброго!

Адам повернулся на каблуках и вышел. Я, помедлив, поцеловав настоятелю руку, пошел за ним. Отец Джейми смотрел нам вслед. За последний год он видел в своей приемной уже второго Босуэлла, и нравился он ему ничуть не больше, чем первый.

Озадаченные братья во дворе перешептывались, глядя, как мы выходим. Моросил дождь. Я сел в седло, куда не чаял вернуться так скоро, с таким облегчением, словно скинул с себя вес всей тверди земной. Неужели и всё? Вот сейчас — всё?! Но я еще не верил ни себе, ни ему. Мы молчали до тех пор, покуда кавалькада, поднявшись на север до Королевской мили, не свернула в сторону Босуэлл-корта. Тогда и брат мой повернулся ко мне. Ястребиное перо, свисавшее с боннета до плеча, набравшее влагу октября, на плече тяжелая брошь, скрепляющая плащ, на груди — та самая цепь, та самая, лошадиная голова, кровавый рубин в глазу лошади. Символ неодолимой власти, каинова печать Босуэлла, убийцы и делателя королей. Зачем он носит ее?

— Запомни этот день, младший брат. И оглянись. Зачем это тебе?

Я молчал, оглушенный тишиной внутри меня самого.

— Вот тебе полгода свободы. Если потом решишь, что тебе это нужно — я не неволю. Я соглашусь. Но реши это сам. Не отец за тебя, не мать, не я… только ты, Джон.

То решение, которое мне было не под силу принять, он принял за меня. За этим и нужны человеку его близкие. Любящие нужны, чтобы в минуту слабости стать гласом Божьим.

В моей памяти растворилось даже лицо отца Джейми — то, побледневшее, когда он понял, что я ускользаю. Все это не имело теперь значения.

Теперь я свободен.

Теперь любовь Господнего мира обнимет меня и вознесет на крыльях.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, декабрь 1510 — март 1511

Я пробудился с тяжелой головой и сел, толкнув ставню окна, уставясь на белизну снега снаружи. Мое окно в Восточной башне нынче выходило не на Тайн, а на двор, теперь я просыпался в прежней комнате сестер, отведенной мне. Я тряс головой, пытаясь вышвырнуть из памяти клочья дурного сна, зубы сами собой стучали в выстывшей за ночь спальне, но и не только от холода.