Чтение онлайн

Казалось, он удивился:

— За большие блага? В своем ли ты уме?! То блага не только лично мои, но великая власть семьи. Власть семьи, Джон — только это и имеет значение. Не похоть, не чревоугодие, не минутный каприз сластолюбца, но незыблемая власть, Джон Хепберн. Ибо истинная власть заключается не в том, чтобы унижать силой, но в том, чтобы заботиться о слабых. Я и позаботился о вдове Адама в той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку — да, дорого! — на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери — в одиночестве и отверженная?

— Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.

— О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный — между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.

— Всех?

— Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.

— Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь?!

Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.

Они просто сдали ее.

Они ее сдали.

Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

Шотландия, Ист-Лотиан, замок Хейлс, апрель 1514

Кованая воротная решетка замка Хейлс поползла вверх. Я ощущал этот звук телесно — дрожью неприятия по хребту. Еще прежде, чем мы пересекли ров по подъездному мосту, я знал, что делать. Если только у меня будет хоть знак, хоть намек, что брак ей не по душе, уж я расстрою его. Но Агнесс не дала мне такой возможности. Единственный раз в жизни она дала мне возможность ее защитить, но, увы, не тогда.

Леди-мать стояла посреди двора.

Вокруг нее кипела жизнь Хейлса — того Хейлса, какого больше нет и не будет — клубились кони, люди, слуги, вилланы, рейдеры, поварята и швеи бежали через двор по ее поручениям, летели ввысь голуби с башни Горлэя, и белая пена их крыльев смешивалась с облаком, набегающим на Тайн, отражающимся в воде… Если не знать о тех бурях, что пронеслись над нами, о наших потерях, как легко, как жадно можно было бы обмануться! Картина эта безжалостно вернула меня на шесть лет назад, в пору раннего отрочества, в ту осень, когда начались мои скитания духа и тела. Еще мгновенье — и я оглянулся бы, уверенный, что не Хоумы за моей спиной приближаются к Хейлсу, но добытая мною кабанья туша, и Адам… конечно, Адам, живой — за правым моим плечом. И только одно жестоко разбивало иллюзию, возвращая меня в настоящее — черное платье Маргарет Хепберн, отныне всегда только черное платье.

Никогда не стоит оглядываться назад, даже если сердце побуждает к этому слишком сильно. За правым моим плечом всю жизнь стоит пустота, демона за левым я приручил.

Леди-мать обернулась на шум рейдерской партии, вкатывающейся во двор. И каково же стало у нее лицо, когда она увидела меня, облаченного в дублет покойного мужа!

Мы нашли младшую графиню Босуэлл в холле. Агнесс Хепберн, грациозная и хладнокровная, также вся в черном, как и свекровь, за исключением еле видной над воротом платья горловины сорочки, сидела в кресле возле камина — камина, теперь не содержащего огня — и глядела с огромным вниманием в тот пустой камин. На звук шагов она не шевельнулась, полная королевским презрением к смертным. И чуть вздрогнула только, когда Хоум окликнул ее. То был досадливый жест человека, отозванного от молитвы либо вырванного из сна. Но и не посмотрела на него, словно по звуку шагов понимая прежнюю докуку:

— Опять вы.

Алекс неловко поклонился. В присутствии Агнесс он терял ровно половину гонора, видеть такое было непривычно.

— Как поживают Кэт Стирлинг и ваши дочери?

— Насколько мне известно, неплохо. Но я хотел говорить не о них, но о нас.

— Лорд Хоум, — она отвела глаза от пустого камина и поглядела на него прямо, насмешливо. — Нет никаких «нас». И даст Бог, как можно дольше не будет.

— Чем я вам так немил, госпожа графиня?

— Немилы? — она отвернулась обратно к камину. — Не больше, чем любой другой, драгоценный лорд-казначей. Не меньше, чем любой другой.

Я не мог дольше переносить ее пустой взгляд, нецеремонно сдвинул широкоплечего Хоума и выступил вперед:

— Позвольте, кузен… Поговорите со мной, сестрица?

Тут только тень оживления показалась в ее лице, но скоро погасла:

— А, это вы, Джон. Да, конечно. Если угодно.

Уитсом воспользовался моментом, чтоб обсудить дело с леди-матерью без нашего присутствия, Хоум с неудовольствием отступил, мы остались одни. Ну, как одни… посреди огромного, опустевшего без всех умерших холла Хейлса, под знаменами с нашими гербами, меж сновавших через зал слуг и девчонок леди-матери. Агнесс смотрела на меня столь же пусто, как до того смотрела в камин, я не знал, с чего начать. Сказать ли: «мы продали вас, сестра, за место лорда-казначея и безопасность третьего графа?». Складка губ у нее была такая, словно она знала и так. Я глядел на родинку над верхней губой и понимал — пропадаю, даже теперь, когда большее, что я ощущал — сочувствие.

Невыносимо было видеть ее такой. Что с ней стало за несколько зимних месяцев? А я ведь помнил еще лесную фею, королеву из-под холма, взлетевшую в небо в руках моего брата…

О чем наиболее теплом я мог заговорить, чтоб снова пробудить ее к жизни? О ребенке, конечно. Хотя мне не было тогда ровно никакого дела до ребенка, разве что — как до идеи, которую следовало воплотить впоследствии.

— Как поживает наш граф?

— Спросите об этом вашу мать, милорд епископ.

Зря понадеялся на былую близость общения. Если я и научился говорить с рейдерами за эти два месяца, то навык говорить с женщиной — да еще с любимой женщиной — явно утратил. Она заметила мое смущение, ей тоже стало неловко:

— Я в бешенстве, — призналась без околичностей. — Я была там дважды. Вы знаете. И вот он… он совсем забыл меня. Мой сын! Кормилица ему ближе, чем я!

— Он еще мал и вспомнит.

— О да. Если ему разрешат. Ваши братья, ваш кузен Уитсом, ваш дед… вы сами! Кем вы растите его? Почему отнимаете у моей любви? Кто дал вам право?!

Ох, некстати она обратила ко мне упреки! Ко мне-то, единственному из нас сказавшему матери правду — их нельзя разлучать. Но прислушиваться к моим словам в нашей семье стали значительно позднее. Я вздохнул:

— Это право крови, Агнесс. Вы не сможете защитить его. Мы — сможем.

— От чего защитите? — она смотрела в упор. — От того, чтобы он вырос человеком? Рядом со мной — живым человеком, а не… А не одним из вас?

И снова в точку. И ответить нечем. Бьет без промаха, почище рейдеров Лиддесдейла.

— От завистливого соседского глаза. От ушлых младших кузенов. От неслучайной случайности, из каких состоит жизнь наследника, богатого по праву рождения. Вы правда не понимаете? Лорд Александр Хоум, который был здесь вот только что… Это может и не иметь значения, но… Он знает, где ребенок.

— Откуда?!

— Проследил. Вероятно, вы были неосторожны, сестрица.

Агнесс закрыла лицо руками. Сгорая от чувств самых противоречивых, неловко я прикоснулся к ее плечу:

— Не думаю, что стоит серьезно печалиться. Алекс никогда не был расчетливым подлецом… это первое. И второе, — я улыбнулся своим мыслям, — это же старый Джон! Не завидую я Хоуму, ежели он перейдет дорожку приору Сент-Эндрюса.

Знал ли я, насколько в точку попаду со своим пророчеством? Сказал ведь, не задумываясь, только чтобы утешить ее. Ну, хорошо, знал. Но, в конце концов, каждый сам кузнец своего счастья, и никто не заставлял Алекса связаться с легатом Форманом.