Чтение онлайн

— Если есть хоть малейшая угроза благополучию Патрика со стороны этого человека…

— Ее нет. Пока есть мы — я, Уилл и Патрик. Да, и Патрик тоже, — в ответ на ее горький взгляд. — Однако Хоум просил вашей руки, сестрица.

— Я знаю, — и сказала то, что разрушило мои ожидания, но одновременно лишило необходимости сражаться с целым светом. — Значит, если он знает — у меня нет выбора. Я выйду за него. Вы ведь об этом хотите спросить? Не хочу. Но выйду.

Меня обожгло.

В мыслях моих еще роились безумные слова, высказанные Уоту: снять сан, бежать с ней от целого света, взять ее себе, жениться… но сейчас, вблизи Агнесс, я смотрел и думал: как я могу подвергнуть ее подобной жизни, бесчестью, позору, нищете? Что я могу ей дать? Ничего, ничего… В десять лет я искал того, что значит быть мужчиной. Быть мужчиной значит и то, чтобы защитить свою женщину. Даже если она не твоя. Защитить от самого себя в том числе. Мои горячечные планы разрушили бы ее жизнь, уже разрушенную однажды. Но больно было немыслимо. А чего я от нее ожидал, в самом деле? Она, как и сказал Уитсом, женщина умная. Единственная возможность, которая позволит сохранить не любовь ее (не было и нет этой любви, глупец), но дружбу — быть с ней откровенным. Честным.

Она продолжала:

— Да, я почти решилась. Но всякий раз, как вижу его, я… мне… я думаю: почему он выжил? Почему не стало Адама? За что?!

Чувства, подобные моим в точности.

— Грешно роптать на волю Божью, дорогая Агнесс.

Сколько раз я говорил страждущим то, во что не верил сам? Mea maxima culpa. Сколько раз я говорил страждущим то, что хотел бы услышать сам — услышать и прочувствовать?

— Или вы никогда не роптали?

Какой огненный, проницающий в самое сердце взгляд, зеленое пламя!

— Как же. Вместе с вами роптал, сестра. Мой грех.

И — о вас, сестра. О том, что вы не моя. Мой смертный, непростительный грех. И какой же сладкий вдобавок!

— Вот. Вы понимаете. Как же мне теперь принять его сердцем, этого человека?!

Мне опять нечего было ответить. Дорогой я изучил его довольно. Кузен не был подлецом, но и благородство, истинное благородство духа, было ему несвойственно. Он был ярок, этакий фазан. Он был скор на решение и никогда наперед не думал, чем закончится приключение — последующая эпопея с герцогом Олбани вполне это подтвердила. Он хотел всего и сразу, жадно жрал жизнь, но не мог насытиться. Типично для выживших. По правде, единственное, в чем и я мог его упрекнуть — почему он уцелел, почему Адама не стало? Мне нечего было ей ответить, поэтому и спросил прямо:

— Добром ли вы идете в этот брак?

— Я пошла бы в любой брак, не только в этот, лишь бы избавиться от лицемерного надзора вашей матери, лишившей меня ребенка.

Понимает.

— За то, чтобы освободиться от нее, я заплачу единственным, что теперь можно выгодно продать, раз есть покупатель. Собою. И горите огнем вы, Хепберны, вы все… кроме моего сына. И… вас. Вас мне упрекнуть не в чем.

Это по недосмотру, чуть было не ответил я.

— Однако я ожидала, что мне дадут хотя бы оплакать. Хотя бы приличным сроком помянуть. Но и этого — должной памяти — мне не дано, что ж… я стану плакать молча, пока жива. Я стану улыбаться — тоже лицемерно. Разумеется, я пойду за Хоума, потому что мне что за Хоума, что в Тайн — почти одинаково. У меня здесь нет ничего, и у меня вообще ничего нет. Я — Иов.

Уподобила себя мужчине, какова дерзость. Я начинал понимать, за что ее любил Адам, видя теперь, во время скорби и вдовства — дух не только дерзкий, но несгибаемый. О нет, она не Руфь, такая не приляжет на постель кротко погреть ноги господину. Незаконнорожденная, Агнесс происходила от королей, от Плантагенетов и Стюартов. И кровь горела в ней клеймом гордыни на челе — особенность как редкая у женщины, так и недолимо привлекательная для человека, подобного мне. Стало быть, ее уговаривать мне не надо, но надо сразиться с матерью так, чтоб бегство Агнесс из-под нашего крова стало возможным — чтоб Хоум не потерял в деньгах с ее вдовьей частью, с приданым.

— Но не Руфь, — подтвердил вслух. — Я сделаю так, сестра, что вам не нужно будет жаловаться на нас хотя бы в денежной доле.

Но думала она совсем не об этом:

— Мне все равно. Этот, если хочет меня, возьмет и так. Главное, что он должен знать: у меня есть право приезжать в Сент-Эндрюс, когда захочу. Закрепите это в контракте.

Посмотрела на меня в упор, встала, махнула юбками, вышла. Черная тень былой королевы холма.

На контракт Алекс согласился легко.

— Пишите, мне не жаль, коли это порадует мою жену. Когда же, — и он сделал характерное движение бедрами, — я полюблю ее как следует, она забудет. У нее появятся и другие дети, помимо этого.

Слово в слово как говорила о том же моя мать. Хорошо еще, хватило ума не сказать при ней. Материнскую любовь Агнесс снесли на свалку, так же как скорбь. Но, видит Бог, просчитались.

Уитсома я нашел во дворе, расхаживающим вдоль холла взад и вперед. Наш черный дрозд был в бешенстве — скакал вприпрыжку, раздувая перья. И все потому, что вожделенный пост, уже обещанный Хоумом, грозил уплыть у него из рук. Нет брака — нет казначейства. Я бы задумался, отчего Алекс так легко меняет жирное место на женщину — уж не навалял ли чего, что всплывет при следующем казначее, но Джеймс, как ни странно, нет — жаждал. Право, поддержал бы Адам его на епископат в Брихине вместо меня, меньше было бы теперь хлопот с обуревавшим ректора честолюбием. А мне бы вполне хватило кельи затворника в «Светоче»… хотя кому я лгу? Мне бы хватило, как же. Власть своей сладостью, своим дурманом может перекрыть всё, даже похоть, ибо она — та же похоть, но ко всем телам сразу. Особенно, когда единственно желаемое тело недоступно.

— Она кремень! — сказал он мне. — Сделай же что-нибудь!

— Чего бы вы хотели?

— Да, бумаги у нее. Но она не дает не только того, что обещал Адам в контракте, но даже того, с чем Агнесс пришла.

— Кто-нибудь может оспорить ее решение, предъявив контракт?

— В суде-то? Если Агнесс станет подавать прошение — то да, конечно. Но кто станет судиться за нее? И выиграет ли? Это время и деньги, Джон, и связи. А из связей у нее лишь младший брат Бакэн, которому бы со своими опекунами разобраться, да сестрица, родившая бастарда от покойного короля — которая ее на дух не переносит. И если она не хочет выходит замуж — а я не слеп, она не хочет, что бы ни говорила — то госпоже графине Босуэлл-младшей выгодна эта скупость госпожи графини Босуэлл-старшей… Нет, тут нужно полюбовное соглашение с леди Маргарет!

— Продать была ваша идея, — сказал я. — Теперь, как выясняется, дело идет о любви…

— Вот и потрудись из любви к… — огрызнулся он.

На минуту я похолодел, менее всего мне хотелось выдавать свой секрет еще и ему.

— … к покойному брату! Хотя бы ради памяти Адама следует позаботиться об Агнесс. Посмотри, что сделало с этой женщиной полгода вдовства. Оставить ее тосковать — и еще через полгода твой племянник полностью осиротеет. Хоум — не лучший вариант, возможно, для разумной женщины, но если он вернет ей радость жизни, радость материнства… Что ж, — Джеймс пожал плечами, — ему зачтется!

Родственные чувства у меня слабоваты, видать, полностью все ушли на Мардж и Адама. Так думал я, глядя на седую женщину, чьи серые глаза и горькая складка губ слишком явно напоминали меня самого. Любил ли я мать хоть когда-нибудь, кроме как в дни ее потерь? Очень давно, в самом нежном детстве, годы которого миновали и теперь большей частью казались сном. Взрослость наступает, когда видишь пороки своей семьи, своих родителей столь же равнодушно, как язвы общества. А любовь приходит, когда научаешься их прощать. Если, конечно, удастся простить.

— Матушка, благоволите показать черновик брачного контракта — тот, из-за которого лорд Хоум отбыл от вас в бешенстве еще в апреле.

Она не удивилась:

— Вот. К чему он тебе? Или ты решил, что быстрей убедишь меня разориться, чем бедняга Джеймс?

Я просмотрел статьи:

— Не разорять семью — не значит брать чужое, не так ли? Именно этим правилам учили вы меня с малолетства.

— Не брать чужое — не значит отдавать свое, — парировала она.

— Я не вижу тут своего…