Чтение онлайн

— А Мэттьюс перестанет варить белок, не так ли?

Повар отвел глаза вбок, и тут я понял, что то были вовсе не белки. Но что-то подсказало мне, что ответ лучше не уточнять.

Жить как жили. Рутина Караульни восстановилась пару дней. Холмы съели кровь и мертвые тела, словно ничего и не было. Я знал, что Патрик присматривается, и что Уилл настороже, и что Франц — по-прежнему наши глаза и уши, но это знал только я. Толща рейдерского уклада жизни, всколыхнувшаяся было казнью Гилберта, бегством Симса, уходом Кувалды, снова упокоилась на трех китах приграничной жизни: воровство, угон скота и резня. Патрик с Уиллом поговаривали про новый рейд к сассенахам, и чем раньше они его устроят, тем скорей будут восполнены и покражи Симса. Мэттьюс вернулся из Джедбурга с епитимьей за вареных прежде ежей и мелкое воровство, но с отпущением грехов от отца Брайана. И с приглашением для меня — старик схватил предпасхальную простуду и, не в силах сам навестить паству Караульни, звал в гости. Я же был занят привычным — разбором бумаг, как и посулил Патрику. Ни из чего, кроме как из счетов по хозяйству, так не видна людская подноготная, разве из завещаний. Я люблю читать подобные бумаги, даже адресованные не мне. Расходные книги Хермитейджа поглотили меня с головой. Покойный Кошель знал свое дело, хотя и знал его ровно на два правила арифметики. Кроме счетов собственно, те книги содержали летопись ежедневной жизни налетчика в Долине… Маленькое дело, приносившее ежегодно огромные барыши. Угнанные с юга овцы шли на ярмарку либо в стада Караульни. Также они давали молоко, шкуры, шерсть, мясо. Овца есть жизнь в наших краях, жизнь даже большая, чем корова, ибо ее и содержать проще. Равно она же и мелкая жизнь, как мелка жизнь каждого человечка тут, проходящая в блуде и пакости, но уж какая есть. Покойный Роберт словарный запас имел неизящный и писал прямо: отнято, угнано, убито. Сколько вот таких мелких жизней — овечьих и человечьих — за каждой кроной в кошеле графов Босуэлл? Сколько пролитой здесь крови съел в итоге я сам — и за столом в Хейлсе, и за молитвой в «Светоче Лотиана», и теперь вот, буквально? В Пасхальные дни только и думать об этом.

Но, кроме прочего, понял я и то, от чего Симса не спасла сожженная страница. А именно — крысятничал он давно, хоть и помаленьку, но перед рейдом в Эксдейл, видно, перешел меру и был пойман Кошелем за руку. Но напоследок Роберт поверил старому другу и согласился отложить разговор до возвращения, за что и получил стрелу в глаз.

Я снова был здесь, в Лиддесдейле, как дома — и здесь тоже, но нигде, мятущийся дух, не был я дома по-настоящему. Способность становиться не собой, возведенная в абсолют. Тот, кто взрослел, как я, чья жизнь напрямую зависела от умения правильно понять, что думает и чувствует о тебе другой человек, что он чувствует о себе — тот самим небом назначен в священники. Или в убийцы. И мне было легко среди них, клятвопреступников, воров, насильников и убийц, я понимал каждого. Я и вообще понимаю каждого, это очень осложняет жизнь, хотя и открывает широкое поле для уловления душ. И я исповедовал и крестил — куда деваться? На Пасхальной неделе каждая мать считает за верное окрестить даже хилого, слабого младенца, пусть дитя и схватит простуду на ветрах разрушенной часовни. Святой воды, данной отцом Брайаном, я мог расходовать разве по нескольку капель, но не наполнить купель. Но от количества воды не зависит таинство Святого крещения. Макать младенцев в омут Килдера было еще большим варварством, чем не крестить вовсе. И я велел установить купель в холле. Юные рейдеры и их будущие наложницы входили, не простужаясь, в число христиан под сводами зала, видевшего немало крови и разврата. Я же, глядя на теплые, мягкие тельца детей, извивающиеся в пеленках, думал о том, как жестока жизнь человеческая. Думал о том, кем они станут, и не мог надеяться на лучшее.

В Долине все становилось с ног на голову, все, к чему я привык, все, чему учили меня. Казавшийся себе сыном отца своего я все-таки был недостаточно Хепберн, чтоб принять то, что творилось вокруг, без сомнений. И явственней это вскрывалось во время исповеди. Им было некуда идти, и вот они приходили ко мне, или я приходил к ним, когда из рейда привозили очередного неудачно встрявшего. Один, помнится, очень переживал, умирая, что в рай ему не попасть — ведь он же исповедался? Ну и что, что две дюжины убийств и десяток изнасилований? То ж бабы, кто вообще их за людей считает, так и в святом Писании сказано? Все, что я мог — обещать молиться за его душу, но, говоря откровенно, обещания не исполнил.

О, это было странное мужание и странное посвящение, воистину крещение чужой кровью, но не водой. Стал ли я менее рыцарем, будучи посвящен, как воин Господень? Если Тарн Керр сделался из убийцы аббатом, то я совершал обратный путь ежедневно, и кто из нас был больше далек от праведности — вот вопрос. Ежедневно я насыщал ту часть себя, которую во мне зародили в купели, крестив, как неблагословенного, и в те дни мне это казалось верным. А тут еще Франц со своей проповедью, несомой на острие меча… Мы жили под отлучением. Архиепископ Глазго Гэвин Данбар обложил Долину проклятием, повелев выбить его на гибельном камне на веки вечные. Вся власть в стране была в руках рейдеров, а также в руках стариков и юнцов. У Хепбернов преобладали последние, наши троюродные старшие либо догнивали в высоких гнездах пилтауэров, либо пребывали в святости на севере, да и ту святость старого Джона я бы не проверял на чистой святой воде — плесни да потри, и из-под патины благости заблестит доброй сталью. Но именно за спиной у нас троих — у Патрика, Уилла и меня — не было никого, везде только мы трое. Было ли это тяжелое время? Да. Был ли у нас выбор? Определенно нет.

Когда еще будет у меня случай спуститься столь низко, чтоб возвыситься душой, взяв в равные себе воров, блудниц, насильников и убийц? Мне льстили позже, в епархии, говоря, что епископ Брихин может найти общий язык с любым — так именно в Долине я и подбирал слова. В Долине, где неверное слово стоило удара даги, епископ ты или нет, я научился носить джек под сутану, исцелять прикосновением, бить насмерть и говорить с людьми, с каждым на их языке. И на все это мне была дарована только одна весна и треть лета. Господу на кресте, чтоб обратить разбойника, потребовалось куда менее, но на то Он и Сын Божий. Джон, говорил мне отец Жозеф пятью годами спустя, ты разговариваешь, а не исповедуешь, это грешно. Так оно и было — но именно тем я и составил себе умение исповедника. Говорить. И слушать. Малому числу людей надобны именно слова молитвы, значительно большее число жаждет, чтобы ты просто их выслушал.

— А что, Катберт, считаешь ли ты себя грешным?

— Нет, ваша милость епископ.

— Причиняя страдания и смерть?

Он задумался, потом посмотрел на меня прозрачными глазами художника, поглощенного идеалом привидевшейся ему картины, совершенством Божьего творения.

— Но через меня Бог дает истину. Все в руках Его. Чем же я тут грешен? Я лишь продолжение руки Господа.

У меня тогда был удивительно понятливый собеседник, почти ровесник. Палач. Продолжением руки Франца в проповеди был бастард. Продолжением руки Господа в сей юдоли — палач. А я есть продолжение чего? Кто ведет меня и куда? Катберт, худенький паренек, приволакивающий ногу, что помешало ему стать рейдером, знал глубокие тайны о теле человеческом — отчасти потому, что являлся понятливым подручным Кувалды, отчасти потому, что был внуком местной знахарки. Причиняя боль, он умел от нее и избавить, что и показывал мне на хворых вполне охотно:

— Если ткнуть вот сюда, милорд, человечек заходится от боли. А если сюда — ему сразу легчает. А если взять руками вот здесь, мясное волокно вкруг кости размягчается и теплеет, коли вывернута нога. Только жать нужно нежней, милорд, а у вас пальцы ровно стальные.

Знание тела человека сильно подкрепляет исцеление наложением рук, осуществляемое верою. А вправить сустав можно, и вовсе не тревожа Господа и святых. Женщины и кошки льнули ко мне, но оглаживал я только вторых, хотя первые порой и пробуждали во мне скрежет зубовный. Чего я добивался, блюдя обеты для самого себя? В Хермитейдже я был более целомудрен, чем когда-либо после, вот странность. Местные потаскухи желали смутить меня, более или менее откровенно, но обет, данный себе, держится крепче, чем обет, данный Господу. И правда была не в том, что я был епископ, а в том, что эти женщины, все они, не были тем, чего желал я.

К сожалению, я по-прежнему жарко желал вдову моего брата.

Она все еще снилась мне, они вдвоем, их брачное соитие. Я ничего не мог поделать с тем, что до сих пор, как когда-то, хочу оказаться на его месте, у нее между ног. Взять ее так, чтобы она умоляла остановиться, а после — не останавливаться. Залить ее собой до отказа.

Я просыпался в полуночи с ее именем на устах и впустую терял семя. Когда же окончится это, Господи? Не тогда ли, когда я, наконец, умру? Скорей бы. Жить в помрачении ума от женщины становилось мне все тесней.

Патрик, встав на ноги, обрел не только вкус к жизни, но и прежнюю манеру себя вести, какую я слишком хорошо помнил. Собственно, не того ли я и хотел? Его выздоровление избавило меня от необходимости глубже входить в дела Хермитейджа, однако он вновь допускал ко мне куда больше вольности, чем я желал бы видеть, пусть даже и от брата. Тонкость чувств — то, чего полусредним, теперь полустаршим, не было дано от рождения. И чересчур натянутая тетива неизбежно лопнула, конечно, хлестнув кое-кого по лицу.

Собственно, мы схлестнулись из-за подарка.

Пеструха, кухонная кошка Мэттьюса, которой от меня перепадало порой со стола, принесла мне в благодарность крысу. Принесла и сложила в холле к моим ногам.

— Ого! — сказал Уилл и поднял добычу за хвост. — Да она живая еще!

— Дай сюда! — Патрик выхватил зверька и нож. — Отличная мишень!

Нож Гилберта он оставил себе, при случае демонстрируя его своре — в напоминание.

— Эй, парни! Ставлю пять пенни, что смогу отрубить ей ножом полдюйма хвоста с расстояния в десять футов. И десять тому, кто отрубит лапу с двенадцати.

— Отдайте кошке обратно, пусть сожрет, что ли, — сказал я. — И вообще, это моя крыса, мне ее принесли.

Я не люблю бессмысленной боли, но осмысленную причинить не замедлю.

Крыса, пришпиленная ножом к доске, заверещала.

— Крыс очень вкусно есть, — задумчиво молвил Франц, — в осаде это первое дело, когда кончаются лошади и собаки.

— Тебе жаль крысы на благо семьи? — улыбнулся Уилл. — Нельзя же быть таким скупердяем, Джонни.

— Сомневаюсь, что одна тощая крыса сильно повысит благосостояние нашей фамилии.