Чтение онлайн

— Собирай вещи и переезжай ко мне, — отрезала я, всучив ему горячую кружку. — Сначала чай, потом дуй домой, а завтра, как разгребешься со своим горе-соседом, милости прошу.

Даня, казалось, воспрял духом, глаза его засияли, но лишь на мгновение. Тень грусти омрачила просветлевшее лицо.

— Никусь, спасибо тебе огромное, но это же твоя квартира… Она же маленькая, тебе будет неуютно со мной, — пробормотал он, и я легонько шлепнула его по ноге.

— Не говори ерунды. Живи, пока не найдешь квартиру по душе и соседа нормального. Все равно отец укатил за границу, а мама со своим бизнесом теперь нескоро сюда доберется. Но учти: кровать моя, а вот диван можешь забирать, — подмигнула я, и он снова заключил меня в объятия, в глазах стояли слезы.

— Ты самая лучшая, спасибо тебе! — прошептал он дрожащим голосом. — С меня готовка и закупка продуктов.

— Идет! — согласилась я, и мы ударили друг другу «пять». — Только знаешь, давай я, наверное, помогу тебе все собрать и убраться в квартире, — сказала я, отпивая свой крепкий кофе.

— Дева Мария, — пропел театрально Даня строчку из песни, прижимая меня к себе, а затем резко отстранился, словно ошпаренный. — Завтра пара у Милеева, ты же помнишь про три пропуска?

О да, я прекрасно помнила. Так же, как и вчерашнюю реплику. Три пропуска? Да хоть десять, я отлично переживу дни, когда не увижу его нахального лица. А лекции потом перепишу у Лили.

— Ничего страшного, — ответила я, убирая свой длинный волос с Даниного темно-зеленого свитшота. — Один раз можно пропустить.

Друг снова воспрял духом и принялся рассыпаться в благодарностях, а я все думала о разбитом лице Глеба.

Вот так, в один день, у меня появился новый сосед и новая загадка.

Глава 18

Марк

Она не пришла.

Подходя к аудитории, я сразу заметил её отсутствие. Обычно она сидела на подоконнике вместе со своими одногруппниками, но теперь на том месте стояла лишь Сизова, лихорадочно, почти маниакально строчащая что-то в своём телефоне. Сев в этот раз за стол, я ощутил разочарование и грусть. Я слишком хорошо понимал причину её отсутствия, как и свою роль в этом. Интересно, известно ли её друзьям о том, что произошло? В тот вечер они были в клубе, но в момент нашей «страсти» поблизости я их не видел. Сквозь монотонное бормотание лекции я украдкой взглянул на Сизову, ожидая увидеть в её глазах испепеляющую ненависть, но она лишь изредка, словно школьница, списывающая на контрольной, прятала телефон под столом.

А вдруг дело вовсе не во мне? Может, что-то случилось? Последнее, что я видел, — это то, как она уезжает на такси. А что было дальше? Тревога начала медленно, но неумолимо нарастать.

Я беспокоился о ней. Не только как о студентке, но и просто по-человечески. Я причинил боль девушке, и, возможно, теперь она навсегда забросит мои лекции, поставив под угрозу итоговую оценку. Но я искренне надеялся, что она не совершит этой глупости. Пусть я и последняя сволочь, учёбу она должна закончить без проблем.

Во вторник и среду её по-прежнему не было. В перерывах, проходя по до боли знакомому маршруту, я надеялся случайно столкнуться с ней в коридоре. Как тогда, когда наши руки мимолётно соприкоснулись. Но коридор был пуст. Ни её, ни её компании. Раздражение начинало накатывать волнами. Вся эта ситуация, словно раскалённый уголь, обжигала меня изнутри, и я жаждал её разрешения как можно скорее. Но причина моего смятения просто исчезла, растворилась в воздухе, лишив меня возможности загладить свою вину.

Я знал её расписание наизусть. Но не буду же я её караулить перед дверьми в аудиторию после каждой пары? Поэтому всё, что мне оставалось, — это ждать пятницы и надеяться, что она придёт. Но мне посчастливилось заметить её раньше.

В четверг, подходя к университету, я наконец увидел её. Она шла как обычно, в компании Сизовой и Литвинова, весело смеясь. Этот смех, словно паралич, сковал меня. Вина снова сдавила грудь, а внутри разлилось странное тепло. Я представлял её страдающей, плачущей, как те наивные студентки, что регулярно пишут мне на университетском форуме. Но она оказалась куда взрослее и сдержаннее. В памяти всплыл её озлобленный взгляд, глаза, блестящие от подступающих слёз, но сейчас ничто не выдавало пережитого. Она вела себя обычно, буднично, как ни в чём не бывало. И, что самое удивительное, казалось, она никому не рассказала о нашем конфликте, не побежала жаловаться и плакаться. Это вызывало уважение. Она намного взрослее, чем я думал.

Когда они скрылись в стенах университета, я ещё немного постоял на улице. Не желая портить ей настроение своим присутствием с утра, я решил выждать, пока она поднимется на второй этаж, где у неё была пара, чтобы затем пройти в деканат. Мне хотелось поговорить, извиниться, но не здесь, не на виду у всех, а наедине. И пусть она кричала, что никогда не останется со мной один на один, я всё же надеялся, что в пятницу после пары она по моей просьбе задержится в аудитории и мы поговорим. Но надежда моя разбилась вдребезги.

Я не успел и рта открыть по окончании пары, как Литвинов и Сизова, взяв её под руки, словно эскорт, и оживлённо говоря с кем-то по телефону, стремительно покинули аудиторию. Какие-то страсти, интриги… Что же там происходит?

Закрыв за последним студентом дверь, я подошёл к окну и сквозь белую, невесомую тюль посмотрел на главные ворота. Там стояло белое «Вольво», в которое весело запрыгивал Литвинов. Водитель открыл переднюю пассажирскую дверь для Сизовой, а затем заднюю для Вероники. Она с озорной улыбкой что-то прошептала ему на ухо и скрылась в салоне. Парень, изображая джентльмена, обошёл машину к водительскому месту и вдруг окинул взглядом университет. В нём я узнал того самого защитника из клуба. «Значит, они хорошо знакомы», — подумал я, наблюдая, как машина резко срывается с места и исчезает из вида.

Интересно, кто он? Ей и вообще. Может, друг или… больше? Неожиданно сердце предательски пропустило удар. Один разговор. Просто чтобы загладить этот конфликт и вернуть нормальные отношения, где я смогу нормально преподавать, а она — отвечать на мои вопросы не сквозь зубы. Одно извинение. Но как же мне его добиться?

Закрыв кабинет, я направился домой. Стоя на парковке и глядя на свет из окна в моей квартире, я закурил сигарету, вдыхая горький дым, словно в попытке выдохнуть терзающие меня мысли. Я начал курить после смерти матери и продолжал ровно до четвёртого курса, пока Ангелина не попросила меня бросить, и я послушался. Теперь же, под гнётом обстоятельств, эта пагубная привычка возвращалась, отражая мою растущую нервозность.

Закинув в рот пару подушечек мятной жвачки, я неспешно направился к дому.

— Марк! Ты вернулся! — донеслось из кухни.

— Я дома, — отозвался я и, сбросив туфли, пошёл на свет, устало потирая виски.

Головная боль, терзавшая меня не один день, снова дала о себе знать. Я снова мысленно возвращался к ней. К Веронике. А потом мой взгляд упал на Ангелину.

Она сидела за столом, окружённая морем разноцветных пакетиков, конфет и детской канцелярии. Казалось, она растворялась в этом хаосе предпраздничной суеты, вся — в заботах о чужих детях. Её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, а на переносице красовалась забавная складочка концентрации. Она была воплощением доброты, терпения, самоотдачи. Идеальная будущая жена. И от этого на душе становилось невыносимо тяжело.

Я смотрел на неё и видел не невесту, а дорогого, близкого человека, с которым нас связывало прошлое, но не будущее. Мы были двумя параллельными прямыми, которые когда-то ошибочно приняли друг друга за одну линию.

Лина была глотком чистого воздуха в моей жизни, когда мне это было нужно. После мамы, после той пустоты, она стала моим спасательным кругом. Её безусловная забота, её желание видеть во мне хорошего — вот что меня исцеляло. Она верила в того Марка, которым я мог бы быть: добропорядочным мужем, отцом семейства, надёжным человеком с ипотекой и графиком на выходные.