Чтение онлайн

Зимние футбольные увлечения сыграли со мной злую шутку. Так, во всяком случае, утверждали мои родители. Разгоряченный игрой, вспотевший, – мне в голову не приходило, что могу простудиться, остывая на морозе в перерывах между футбольными баталиями. О соблюдении каких-либо общепринятых гигиенических норм не могло быть и речи из-за отсутствия практической возможности их соблюдать, не говоря уже об отсутствии представлений о таких нормах. В результате каждую зиму в 1944 и 1945 годах болел воспалением легких. Надо сказать, что сам процесс лечения этого заболевания в домашних условиях был довольно приятным времяпрепровождением. Каждый такой период, – а он продолжался не менее месяца, я проводил в кровати за беспробудным чтением книг, которые мне приносили родственники и знакомые из библиотек, и прослушиванием популярных радиопередач: «Клуб знаменитых капитанов», «Почта», «Угадайка», «Театр у микрофона» и других интересных передач тех лет.

Мои неприятности со здоровьем, наверное, происходили не только из-за простудной составляющей, но и от несбалансированного питания, дефицита витаминов. В эвакуации в Барнауле в течение года основой нашим меню была картошка с капустой. Подсолнечное масло, сахар, муку удавалось выменивать на рынке на изделия моей бабушки, которые она творила, лихо перекраивая и перешивая из маминых платьев, на своей швейной машинке – той самой, которую она, несмотря на все возражения, ухитрилась привезти в Барнаул. Никаких фруктов не было и в помине, также как и таких продуктов, как сливочное масло, яйца, мясо. Крайне дефицитным товаром считалась мука, лакомством – оладьи и блинчики на постном масле.

После возвращения в Москву в 1943 году рацион питания улучшился, но ненамного. Основу его продолжала составлять картошка. От маминого учреждения нам выделили участок земли – соток шесть в том месте, где недавно сражались герои-панфиловцы, сдержавшие наступление немецких танков на Москву. Каждое воскресенье, начиная с мая месяца, мать с бабушкой на электричке отправлялись обрабатывать этот участок. Его нужно было вскопать, посадить картофель, потом пропалывать всходы и в сентябре-октябре собирать урожай. С собой они брали и меня. Ездил я с ними с большой охотой. К сельскохозяйственным работам меня не привлекали, но разрешали лазить по разбитым танкам и другой военной технике, которая была свезена с поля в близлежащий овраг. В результате таких «плантационных» работ каждую осень мы собирали 6–8 мешков картофеля, которые привозили в Москву на грузовиках материнского учреждения. Хранилась картошка в кладовой комнате, которая находилась на лестничной площадке рядом с нашей квартирой. Бабушка виртуозно готовила разные варианты блюд из картофеля на завтрак, обед и ужин. Её хватало на всю зиму. В конце 1944 года вернулся с фронта отец. Стало легче. Появились дополнительные продукты, иногда даже такие редкие, как курица. У отца была служебная поликлиника, куда прикрепили и меня с матерью. Вот в этой поликлинике матери и сказали: «Куда же вы смотрели? У вашего ребенка туберкулез».

В результате зимой 1945 года меня отправили в специализированный туберкулезный санаторий, который находился недалеко от станции Яуза по Ярославской железной дороге, где я пробыл 7 или 8 месяцев.

Наш санаторий размещался в старом двухэтажном строении дачного типа с обширной застекленной верандой на втором этаже. Насколько помню, он располагался где-то в лесопарковой зоне Лосиного острова. Санаторий был детским, человек на 60–80 мальчиков и девочек от 7 до 13 лет. У всех ребят был туберкулез в разных стадиях: от очаговых поражений легких до каверн в них. Основной принцип лечения заключался в полной изоляции ребят от внешнего мира и соблюдении строгого режима. К нам не допускались даже родители. Регулярное питание и послеобеденный сон на свежем воздухе на веранде в спальных мешках служили основными лекарствами. Мы вроде и на прогулки не выходили.

Первая половина дня была посвящена, так называемым, школьным занятиям. В зависимости от возраста и класса ребята были разбиты на группы, где каждому выдавали учебники грамматики и арифметики соответствующего класса. Занятия по русскому языку сводились к тому, что мы письменно выполняли на уроке одно из упражнений из соответствующего учебника, получали задание сделать завтра на уроке следующее упражнение из того же учебника. На этом занятия по русскому языку заканчивались. То же самое происходило с арифметикой. Никаких других предметов в нашей школьной программе в этом санатории не было, так же, как и каких-либо устных занятий по разбору сделанных письменных упражнений. Зато каждую неделю нас взвешивали. Мы выстраивались в очередь к единственным напольным весам, снимая свои выданные в санатории комбинезоны. Помнится, меня с весом в 36 килограммов считали «жирным». В общем, этот санаторий остался в памяти одним большим, серым, безликим и безрадостным пятном. Больные дети по своей природе индивидуалисты. Каждому приходилось бороться за себя в одиночестве, без какой-либо непосредственной поддержки со стороны родных и близких. Запомнилось только алое зарево над Москвой, которое было видно со второго этажа нашего санатория – победный салют 9 мая 1945 года. Мои очаги в легких за семь месяцев пребывания в этом санатории зарубцевались, и я вернулся к нормальной жизни в свой же пятый класс «А» 170 школы, куда меня перевели после того, как я принес справку из санатория, что «прошел курс обучения за четвертый класс средней школы». А тот пробел в процессе накопления базовых знаний и системы их освоения, который произошел во время шестимесячного «обучения» в санатории, невольно заложил пробелы как в русском языке, так и точных науках, которые в той или иной степени преследовали меня всю жизнь. Ни у меня, ни у родителей не возникало конкретных мыслей как-то попытаться заполнить образовавшиеся бреши в знаниях основ русского языка и математики. По существовавшей в то время среди мальчишек моде, не обращал до поры до времени никакого внимания на показатели своей успеваемости, консервируя пробелы в базовых предметах. Ведь в футбол-то я играл хорошо.

Завершая свой краткий экскурс в годы детства, хотелось бы сказать несколько слов о своих товарищах по дворовым проказам, шалостям, футбольным сражениям и поискам «приключений». Назову лишь некоторых, в основном, тех, с кем привелось случайно повстречаться много лет спустя.

Двор, где прошло детство

На первом этаже в полуподвальном помещении, выходившим окнами во двор, находилась коммунальная квартира с многочисленными жителями. В этой квартире одну комнату занимала семья Поповых: мать и два сына. Мать все время была на работе, старший брат периодически сидел в тюрьме, а младший Сергей все свое время проводил во дворе, выступая организатором досуга дворовых ребят. У Сергея были «золотые» руки. Помнится, из собранных нами на помойке дощечек, он смастерил настоящий танк, с башней, через люк которой можно было залезать внутрь корпуса, и поставил танк на ролики. Вместо пушки у этого танка была труба, в которую мы вкладывали куски кинопленки, завернутые в бумагу, и поджигали. Из «пушки» танка валил черный и едкий дым – похожая имитация выстрела. Главным конструктором и исполнителем проекта был Сергей. Как сложилась его взрослая судьба, к сожалению, не знаю. Его семья переехала в другой район города.

В нашем же подъезде на пятом этаже жил паренек по имени Генка, года на три старше меня. В общих играх он не участвовал, но любил, собрав вокруг себя нескольких ребят, рассказывать о своих «подвигах», вроде того, как послали его за хлебом, а он вместо хлеба, якобы, купил печенье и по дороге домой съел половину пакета. Мы слушали его байки с раскрытыми ртами, поражаясь его «смелости», которая, по нашим дворовым понятиям, все же заслуженного уважения не вызывала.

На самом верху на седьмом этаже в нашем же подъезде проживала семья Косургашевых: мама, по виду ответственный работник, Максим, её старший сын, дочь Зоя и младший сын, Алеша. Максим в нашем представлении слыл настоящим героем. Во-первых, он был года на два-три старше, чем большинство нашей постоянной дворовой компании. Во-вторых, и самое главное, он никого и ничего не боялся. Черноволосый, как цыган, жилистый, ловкий, с блатным говорком и хрипатым голосом, он своими поступками постоянно стремился самоутвердиться, доказать свое первенство в каждом конкретном случае или ситуации, и почти всегда ему это удавалось. Свою способность преодолевать любые трудности он, в частности, продемонстрировал еще раз после окончания нашей школы. Максим заканчивал десятый класс в возрасте, подпадающем под призыв в армию – он пропустил по какой-то причине школьный год или два. Еще шли выпускные школьные экзамены, когда ему доставили по месту жительства повестку с требованием явиться в военкомат для прохождения медицинского осмотра, в связи с предстоящим призывом в ряды советской армии. Максим прилюдно эту повестку разорвал в клочья, и никуда не ходил. Точно также он поступил со второй и третьей повесткой. Когда же, наконец, через месяц к ним на квартиру явился патруль из военкомата, чтобы «доставить» Максима на призывной пункт, он предъявил справку о том, что сдал вступительные экзамены и принять в студенты педагогического института им. В. И. Ленина на Пироговке, что тогда освобождало от обязательного призыва в армию. Но больше всего Максим удивил меня позднее, где-то в конце 70-х – начале 80 годов. В то время в московский эфир вышла радиостанция «Юность», нацеленная на молодежную аудиторию страны, сразу ставшая чрезвычайно популярной. Не знаю уж, каким образом, но Максим оказался одним из ведущих обозревателей этой радиостанции. Его хрипловатый голос, часто вызывающе звучащий в эфире в те годы, невольно напоминал мне о нашем дворе и годах беззаботного шалопайства.

Удивил меня и Толя Тараскин, проживавший на самом верхнем этаже нашего дома в квартире, выходящей окнами во внутренний двор. Я случайно столкнулся с Тарасом на Пушкинской площади уже во взрослой жизни, когда мы оба давно распрощались с нашим домом и двором. Толя выглядел солидно, можно сказать – фундаментально и, кажется, даже стал выше ростом. Правда, у него почти в нетронутом виде сохранился густой ежик каштановых волос с завитком на лбу, где, как говорят, «лизнула корова». Тараскин теперь говорил медленно и тихо, тщательно подбирая слова: «Собираюсь в Голливуд, оформляю документы». А что ты там будешь делать? «Работать, ведь я драматург малых форм». Каким образом этот бывший сорви-голова – Толян-Бу-Бу – стал драматургом малых форм? Уму непостижимо! Не знаю, доехал ли Тараскин до Голливуда, и как сложилась его дальнейшая судьба, если он до него добрался, но в авторах сюжетов для киножурналов «Фитиль» встречал его фамилию неоднократно.

С сыном нашего дворника Айсина, Костиком младшим, тем самым «Киссеем», которого призывно зазывали домой обедать громким криками «ашарга», как-то случилось ехать вместе в троллейбусе. Было это еще до перестройки. Костик держался с достоинством. Сообщил, что заведует овощным магазином, жизнью доволен. Правда, ещё не женился. Родители пока не подобрали невесту. У его родителей в этом отношении строго. Любовь-любовью, но в вопросах выбора невесты для своих сыновей решающее слово принадлежит родителям.

Что стало с другими участниками наших детских и не детских игр – не знаю, больше никого из знакомых, вышедших из дома 22 по Б. Дмитровке, не встречал и уж больше вряд ли увижу.

Большая Дмитровка, 22

Годы детства, плюс десять школьных и шесть лет учебы в институте, я прожил в доме на Пушкинской улице, в коммунальной квартире, где в одной из двух комнат, принадлежащих нашей семье, было выделено место для моих занятий. Там стоял большой канцелярский, письменный стол, а на стене висел портрет В. И. Ленина. За этим столом я занимался и в школьные годы, и во время учебы в институте. Никаких компьютеров, ноут-буков, планшетов, магнитофонов, смартфонов, шариковых ручек, фломастеров, счетных машинок тогда у нас не было. Чернильница-непроливайка, тетрадь, карандаши, тоненькая круглая деревянная ручка с металлическим наконечником, в который можно было вставлять стальные перья разных типов. Такие перья продавались отдельно, наиболее популярным у нас было перо под маркой «№ 86». Вот таким набором орудий «труда» и вспомогательных средств мы располагали для познания мира, не считая, конечно, книг и учебников. Правда, если в школьные годы я проводил во дворе больше времени, чем в школе, то в студенческие годы «дворовые занятия» отошли на задний план. Изучение двух иностранных языков и других дисциплин высшей школы требовало времени. Да и появившиеся новые жизненные интересы и ценности оттеснили в сторону соблазны свободного дворового времяпрепровождения.

Финальным и заключительным актом моего пребывания в доме на Пушкинской 22 стала наша свадьба с Лианой Ларенцовой, которую сыграли в нашей коммунальной квартире 26 апреля 1961 года. После свадьбы мы с Лианой начали «самостоятельно» жить вместе с её родителями в их двухкомнатной квартире на Хорошевском шоссе. Квартира находилась на первом этаже двухэтажного дома, целый типовой квартал которых был построен здесь с использованием труда немецких военнопленных. Почему-то первоначальный проект таких домов не предусматривал ванную комнату. Её пришлось устраивать самостоятельно позднее, отгородив занавеской часть кухни. Думали, что проживем так недолго, однако пробыли там почти десять лет.