Чтение онлайн

Бывший театр Корша в Петровском переулке, ныне Государственный Театр Наций

Шесть многоэтажных, похожих друг на друга доходных домов рядом с театром, из которых только два выходят в переулок, построили сами братья Бахрушины в середине 90-х годов позапрошлого века. В этом своеобразном квартале в 1918–1923 годах в квартире своего приятеля А. Мариенгофа жил Сергей Есенин. Позднее здесь проживала знаменитая советская актриса Мария Бабанова. В нашу «гусарскую» бытность в одном из этих домов жил со своими родителями наш товарищ по классу, будущий архитектор и скульптор – Олег Ряшенцев.

Как уже говорилось, напротив театра Корша – Театра Наций, на противоположной стороне Петровского переулка стоит дом № 8, ампирный особняк, выстроенный архитектором О. Бове для собственной семьи. Тогда это был двухэтажный особняк. В начале XX века этот особняк был перестроен в доходный дом.

Если пройти по туннелеобразному проходу во внутренний двор дома № 8, то оказываешься в небольшом внутреннем пространстве этого дома, полукруг которого разрывает непритязательный двухэтажный домик, похожий на куб со стертыми гранями. Официально это – строение № 2. Такие служебные постройки почти всегда сопровождали доходные дома. Второй этаж в таких постройках предназначался для персонала, обслуживающего технические потребности основного доходного дома, а нижний использовался как складское помещение. В советское время квадратные метры в таких служебных помещениях превратились в официальную «жилую площадь», куда судьба каким-то образом забросила семью Гладковых.

Первый раз у Геннадия дома я побывал, когда учился в четвертом или пятом классе. В тот день у нас по какой-то причине не состоялась после школы наша обычная футбольная баталия. И мы с Геной, в сопровождении Вовы Крафта, нашего одноклассника, оказались во дворе дома № 8 по Петровскому переулку, где жили Вова и Геннадий. Двор этого дома был плохо приспособлен для футбола. Круглый по своей конфигурации двор, был мал по площади для нашей любимой игры, а первый этаж огибающего двор здания изобиловал большими беззащитными окнами. Учитывая это, мы поставили безотказного Вову в ворота – туннелеобразный въезд в этот двор – и лениво «стучали» ему резиновым мячом с разных точек, довольные тем, что Вова безропотно бегал за каждым пропущенным мячом и послушно возвращал его нам для продолжения нашей тренировки. Наконец, наш уставший вратарь взмолился о перерыве, и Гена повел нас к себе домой напоить водой.

До сих пор хорошо помню узкую темную лестницу, ведущую на второй этаж, скрипучую дверь на втором этаже и резкий неистребимый запах коммунальной кухни тех лет. Еще два-три шага по узкому неосвещенному внутреннему коридорчику – и мы входим в крохотную комнату с одним маленьким окном справа, все жизненное пространство которой занято квадратным обеденным столом, кроватью и прижавшимся к стене пианино. Передвигаться по комнате можно было только боком вокруг стола. Матерчатая занавеска отделяла вторую «комнату» этой «квартиры»: слепой, пеналоподобный закуток, в котором с трудом помещалась одноместная кровать – это комната Геннадия. Вот на этой жилплощади и проживали Гена с братом Костей и их мамой. Их отец, Гладков Игорь Иванович, профессиональный музыкант, – как потом пояснил Геннадий, ушел из семьи. Тогда же обратил внимание на аккуратную стопку нот, лежащую на пианино. «Ты играешь?» – поинтересовался, указывая на пианино. «Только учусь», – коротко пояснил он и перевел разговор на другую тему. Но уже через несколько лет, когда началось наше регулярное «гусарское» общение, уже нельзя было не замечать его музыкальную одаренность. Без каких-либо усилий с его стороны Геннадий стал нашим безоговорочным музыкальным авторитетом, лидером и просветителем.

Когда мы собирались у него дома, он обычно занимал место у пианино и, рассказывая что-то, постоянно иллюстрировал свое повествование музыкальными заставками. Часто по нашей просьбе он проигрывал нам последние музыкальные новинки, услышанные в советских и зарубежных кинофильмах, в редких радиопередачах «Зарубежные эстрадные мелодии». Откуда-то у него появилась гитара, игрой на которой он моментально овладел и, аккомпанируя себе, пел несильным, но абсолютно правильным и выразительным голосом гусарские баллады, цыганские романсы, популярные песни советских композиторов, частушки и блатные песни из репертуара Коли Кондаурова, криминального авторитета, проживающим во дворе их дома.

Вероятно, я ошибаюсь, но мне думается, что одна из первых музыкальных композиций будущего популярного композитора Г. И. Гладкова прозвучала в Петровском переулке. По случаю праздника 1 мая нам, школьникам восьмого или девятого класса, – не помню точно, родители разрешили отметить это праздничное событие в своей компании. В тот майский день мы собрались в комнате у Геннадия. Его мама ушла в гости, а брата взяла к себе соседка. Компания у нас была естественно исключительно мужская. В складчину мы заранее заготовили себе набор деликатесов тех лет для праздничного стола: винегрет (забота родителей), колбаса, сыр, хлеб. Винный вопрос тайком от родителей был решен нами тогда на редкость удачно. Кто-то посоветовал купить разливное вино в магазине «Молдавские вина», находившимся в те годы на Тверской (ул. Горького) рядом с Филипповской булочной. Там прямо из бочки нам наполнили молочный бидон красным молдавским вином типа «Лидия» за весьма умеренную по тем временам цену.

Праздновать в тот день мы начали рано – часа в четыре дня. С гусарским размахом, как нам представлялось, дружно чокались бокалами – то бишь чайными чашками с красным вином, сопровождая свои возлияния цветистыми тостами о вечной дружбе, о гусарском братстве, о том, что наступившая весна окажется для нас счастливой, что в нашей жизни произойдет что-то хорошее, новое, большое, теплое и пушистое. Нас просто душили восторг и чувство любви друг к другу.

Тамадой на наших сборищах всегда был Митя Урнов, красноречие которого в тот вечер было особенно выразительно и цветисто. Основная тема его выступлений сводилась к близкой и хорошо понятной нам мысли: «Господа гусары! Вас ждут великие дела!». Мы были с ним согласны. Однако часам к семи наш «винный погреб», к сожалению, опустел, зато нас самих к тому времени переполняла неуемная энергия, зовущая на героические свершения и подвиги.

Вышли на улицу. Москва после массовой первомайской демонстрации еще отдыхала. Народные гулянья в центре Москвы начинались позже, когда зажигались огни иллюминаций на здании Центрального телеграфа на улице Горького и других общественных зданиях в центре Москвы.

Сделали привычный круг Столешников – Тверская – Пушкинская площадь, вернулись к исходному пункту нашего маршрута. В Петровский переулок мы вошли развернутой шеренгой, шагая посредине мостовой. В переулке, как и на всех улицах в центре Москвы, не было в то время ни автомобильного движения, ни одного запаркованного автомобиля у тротуаров. Несколько одиноких прохожих маячили вдалеке. Неожиданно Гена, шедший в центре нашего боевого порядка, остановился, взял наизготовку гитару, а в то время он повсюду ходил с гитарой, и голосом, еще не нашедшим нужную тональность тихо затянул: «Жить хочу, жить хочу…» – мы молча стояли, ожидая рождения музыкального шедевра. «Жить хочу, жить хочу», – повторил он более уверенно, подбирая при этом нужные гитарные аккорды и, наконец, завершив свой композиционный замысел, грянул фортиссимо: «Жить хочу, жить хочу, половою жизнью жить хочу!»

На несколько секунд мы замерли, пораженные откровенной точностью формулировки нашего друга и её прекрасным музыкальным обрамлением. Оправившись от шока, вызванного комбинированным воздействием текста, музыки и молдавского вина, мы не могли не выразить свой восторг по поводу услышанной художественно-музыкальной композиции нашего друга на столь актуальную для нас тему, и с энтузиазмом во все свои четыре дурацкие глотки более-менее стройно заорали слова о любви к жизни.

На такой эмоционально возвышенной ноте завершился тот вечер. Мы вскоре разошлись по домам.

Исполнительный репертуар Геннадия и уровень нашего общего внеклассного музыкального образования значительно пополнились после того, как наша компания зачастила в гости к нашему Павлику Алексееву или Бубе, – как все его всегда звали и зовут до сих пор. Буба жил вместе с матерью в знаменитом доме № 5/7 в Глинищевском переулке, бывшем с 1943 по 1994 год улицей Немировича-Данченко. В 1934 году здесь была снесена знаменитая церковь Святого Митрополита Алексия, построенная в 1685–1690 годах. На этом месте в 1938-м году корифей советской архитектуры, автор Мавзолея Ленина на Красной площади, Казанского вокзала, метро «Комсомольская» – кольцевая, гостиницы «Москва», здания НКВД на Лубянке, архитектор Алексей Викторович Щусев, возвел представительный «актерский» дом, где проживал цвет артистов и режиссеров отечественного театра и кино: Немирович-Данченко, Кедров, Книппер-Чехова, Москвин, Мордвинов, Хмелев, Тарханов, Еланская, Марецкая, Юткевич и другие. Памятные мемориальные доски, облепившие стены дома, наглядно подтверждают это.

Глинищевский переулок, «актерский» дом

Семья Алексеева, вернее, то, что осталось от неё к тому времени, занимала в этом доме небольшую трехкомнатную квартиру на втором этаже. Мать Бубы – Елизавета Владимировна, урожденная Алексеева, была дочерью Владимира Сергеевича Алексеева – старшего брата Константина Сергеевича Станиславского (Алексеева). В советские времена Владимир Алексеев вместе со своим тогда еще не знаменитым младшим братом Константином режиссировал постановки спектаклей в Оперной студии Большого театра, в Оперном театре. Нетрудно представить, в какой атмосфере, и среди каких людей прошли детство и юность Елизаветы Владимировны.