Морозные узоры: Стихотворения и письма
Шрифт:
P.S. По поводу карточки. Здесь я похож на Победоносцева, а есть такие, где я схож с оперным Онегиным. Те продаются у Здобнова до рублю за штуку для поклонниц . А друзьям я дарю только эти.
Садовской – Шереметевой
4 октября 1914 г. Нижний
Пишу Вам, дорогая Ольга Геннадиевна, из нашего «доброго, старого» Нижнего, будь он трижды проклят. Более мертвого, сонного и гнусного городишки, по-моему, и выдумать нельзя. Война не отразилась на нем нимало.
Вы, конечно, заняты делом, облегчаете заботы о раненых героях, а я, закоренелый эгоист, по-прежнему думаю только о стихах и книгах.
<…> Прочитал переписку Орлова с Шереметевым: действительно, прелесть. Я Ал. Орлова вообще люблю, у меня два есть его портрета; особенно хорош один раб<оты> Erichsen'a [75] (оригинал в Гатчинском дворце), изображающий Орлова в костюме сарацина, верхом, во весь рост.
Прочли ли Вы мой рассказ о Ведерникове? Если интересуетесь произведениями такого рода, возьмите журнал «Северные записки» 1913 г. (февр., март, июль, август), там найдете много знакомых лиц, сцен и мест в моем романе «Побеги жизни».
75
Имеется в виду подготовленная Б. Б. Шереметевым по материалам архива книга: Письма гр. Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского и Василия Владимировича Шереметева с 1798 по 1804. М.. 1911. Эрихсен Вигилиус (V. Erichsen) – датский портретист, работал при дворе Екатерины II, автор конных портретов императрицы и вельмож.
<.. .> P.S. Встретил на улице Л. Д. Яхонтову: она поправилась, похорошела и из Ангела превратилась в очень милую надворную советницу. Поговорили о Вас; единодушно восхищались Вашими дочерьми.
Садовской — Шереметевой
31 декабря 1916г.
<письмо написано чужой рукой, подпись-автограф искаженным почерком>
От всей души благодарю Вас, дорогая Ольга Геннадиевна, за Ваш изящный подарок. Я еще не вкусил от него как следует, но любителю тонких блюд довольно пройти мимо кухни, чтобы по запаху отличить жареных дупелей от котлет на бараньем сале. Перелистывая Вашу книгу, чувствуешь настоящий вкус, что в современной литературе (даже исторической) большая редкость.
Извините за это несколько неуклюжее сравнение: я после болезни так ослабел, что глупею не по дням, а по часам.
Поздравляю Вас и Бориса Борисовича с наступающим Новым годом и желаю всяческого благополучия.
Шереметева — Садовскому
6 декабря 1917 г. Москва
Мой милый старый друг. Как Вы тронули меня своею памятью и как я Вам благодарна за Вашу книгу [76] .
Знаете, как странно, эти последние дни я всё думала о Вас, но я воображала, что Вы в Москве, как-то Вы переживаете здешние безобразия, один, больной. Последние известия я имела от Вашей сестры.
76
Садовской Б. Обитель смерти. Стихи. – Нижний Новгород (на обложке М.): Изд. автора, 1917. С дарственной надписью чужой рукой: «О. Г. Шереметевой от старого друга».
Она мне сказала, что Вы в больнице, и я собиралась зайти туда к Вам сама, но расхворалась, а потом наступило октябрьское сидение, и я никуда не попала. Потом всё собиралась написать Вал, да вот до сего дня не успела. По тому, что надпись на книге была сделана не Вами, заключаю, что Вы себя чувствуете не очень хорошо, и это меня очень огорчило.
Ваши стихи хороши, очень хороши, и страшно близки: их не читаешь, а чувствуешь, и это самая высокая степень искусства, по-моему.
Как Вы живете теперь? Теперь уже не грядущий хам, а Великий Хам Самодержец, и жить гадко, именно гадко и противно.
Если Вы можете, сообщите что-либо о себе. Вы знаете, что всегда Вас очень люблю, и всегда хочется знать о Вас.
А пока спасибо, что не забыли; как-то тяжело писать обо всем, что делается…
Нельзя ли достать где-нибудь Ваш «Самовар», в Москве его нет?
Садовской – Шереметевой
18 декабря 1917г. Нижний
<письмо, как и все последующие, написано карандашом искаженным почерком>
Не знаю, как благодарить Вас, дорогая Ольга Геннадиевна, за Ваше отношение ко мне. Правда, что старый друг лучше новых двух. Пишу Вам сам – по почерку можете судить о моем здоровье. Но всё же надежда есть.
Весь октябрьский ужас я пережил в Москве в клинике и привык к канонаде.
Сейчас занят переводами древних и изучением немецкого языка.
Целы ли Остафьево и Кусково?
«Самовара» в продаже нет уже, но попытайтесь спросить у Суворина мой «Полдень», туда вошел и «Самовар».
Не может ли Ваш склад выслать мне наложенным платежом Шумахера [77] , а кстати, и список имеющихся у них книг? Простите за беспокойство и верьте любви и дружбе всегда Вашего
77
Речь идет об издании гр. С. Д. Шереметева «Стихи и песни П. В. Шумахера» с портретом и автографом (М., 1902). По-видимому, Садовской, бывая в доме О.Г., имел возможность познакомиться с семейной реликвией – книжечкой «Шутки последних лет П. В. Шумахера» (М., 1879, с авторской правкой текста и дополнениями), подаренной в знак дружбы Борису Сергеевичу Шереметеву 30 янв. 1887 г.
Бориса Садовского
1921-1928
Шереметева — Садовскому
9 марта – 1 апреля 1921 г. Москва
Милый Борис Александрович. Не знаю, помните ли Вы меня, а я перед Вами так виновата, что не знаю, как оправдаться. Подумать только, я отвечаю через 2 с лишним года на Ваше письмо. И на такое хорошее, теплое письмо. Послать Вам тотчас после получения Вашего письма ответ я была не в состоянии, да и жизнь трепала, но вот в последнее время Вы не выходите у меня из головы, а я всё думала, как Вы поживаете, здоровы ли? Если можете, черкните словечко. Я служу в детской колонии в Николо-Угрешском монастыре [78] . Учу истории, истории литературы и французскому языку. Как видите, вроде Мюр и Мерилиза [79] в прежнее время, всего понемногу, но зато дети со мной. Тоскливо ужасно, но да уж такая знать, судьба. Мама и Лила [сестра. – Т.А.] живут в Москве в двух комнатах моей квартиры, остальная часть квартиры реквизирована моряками и красноармейцами. Чрезвычайно приятно…
78
В 1921 году в Николо-Угрешском монастыре решением ВЧК была образована детская трудовая колония, где О.Г. получила место учительницы. Учителя из аристократии тогда еще не казались старомодными. Монастырь, несмотря на разорение, внешне еще сохранял прежний вид, что отражено в нескольких небольших картинах О.Г., возобновившей свои занятия живописью.
В эти годы жизнь в монастыре озарялась присутствием «святого старца» – так называли Московского митрополита Макария, жившего здесь в изоляции после изгнания его Временным правительством. Духовная сила «старца» была так велика, что ее чувствовали все, посещавшие его в митрополичьем доме, в том числе и дочери Шереметевой.
Шереметева – Садовскому
Письма О.Г. из Угреши шли в Нижний Новгород: Садовской жил там в родительском доме на Тихоновской улице вблизи церкви Св. Тихона Амафунтского. В письмах Садовскому почти нет слов о влиянии особой монастырской атмосферы на О.Г. Но влияние это скажется позднее, когда в 1926 году она войдет в секцию выдающегося историка М. И. Александровского, будет изучать и обобщать сведения о древних монастырях и церквях, над которыми нависла угроза уничтожения. Отсюда, возможно, и выбор профессии ее дочери Екатерины Борисовны (архитектор-реставратор).
79
Мюр и Мерилиз – известный универсальный магазин в Москве, названный по имени совладельцев. В советские годы – ЦУМ.
От Шуры уже 3-ий год нет известий, очевидно, теперь он по-настоящему погиб. Вот Вам все, что нас касается.
Если еще помните меня, напишите. Не будем терять друг друга из виду. Ведь у нас так много общего в прошлом…
Что Вы пишете? Как поживаете? Как поживают Ваши?.. Спасибо за письмо 1919 года.
Садовской – Шереметевой
30 марта 1921 г. Нижний
<…> Спасибо за память. Только что это такое: «помните ли Вы меня?» да «разберете ли адрес?» – точно Вы пишете какому-нибудь выжившему рамоли [80] . Оно, положим, с 10 февраля пошел мне пятый десяток, борода у меня по грудь и седеет сильно, однако до второго детства еще далеко. А Вас забыть я не могу, если бы и хотел. Теперь только, когда жизнь подошла к закату, начинаешь понимать, что было в ней подлинное и что так себе – воспоминания неумолимы, – а для житейских неудачников, вроде меня, только и остается, что «тревожить язвы старых ран». Впрочем, я считаю себя человеком органически-несчастным, с вывихнутой от природы душой и в этом вижу свое земное назначение. Жить полюдски я не способен и оттого являюсь сплошным недоразумением.
80
Ramolli (фр.) – старчески расслабленный.
Живу я в тихой кабинетной обстановке, пишу, читаю, думаю. Время для меня остановилось на 1916 году, и я во всех отношениях не только экстерриториален, но даже, смею сказать, внемирен. Жизнь sub specie aeternitatis [81] имеет свои хорошие стороны. Особенно в обществе доброго самовара. Читал я все эти 5 лет серьезные книги, но только успел убедиться в их несуразности. Вам как другу скажу, что весь я без остатка растворился в православии и им одним жив. Вера спасла меня и примирила с моим вывихом. Горячо советую Вам прочесть книгу Флоренского «Столп и утверждение истины» – она мне очень помогла.
81
С точки зрения вечности (лат.).
Здоровье не хуже – спасибо и на том. Очень хотелось бы умереть, но и тут, как и во всем, неудача. Впрочем, затеваю поездку за границу и хлопочу о пропуске. Думаю подлечиться в Берлине. Есть и еще кое-какие планы. В общем, я слаб на ноги (правую еще ухитрился сломать), т. ч. хожу на костылях и плохо действую руками: как-нибудь улучшить состояние конечностей и составляет мою задачу.
Я тоже читаю лекции по истории литературы в Археологическом институте. Слушатели ходят ко мне на дом. Много хорошеньких слушательниц, на которых я смотрю, как обшарпанный кот на птичек.