Чтение онлайн

Натура тонкая, отличный рассказчик, из которого не нужно вытягивать детали клещами, Соколов сам немало написал. Показывал мне свои стихи, всегда посвященные коллегам.

Рассказывают, что на праздничных, но все равно сугубо закрытых вечерах чекистов они звучали со сцены. Их великолепно читал атомный разведчик, будущий Герой России Анатолий Яцков (оперативный псевдоним «Джонни»). С ним Соколов работал в зарубежье. Оба были связаны с Моррисом и Лоной Коэнами.

Где-то в архивах Службы внешней разведки есть откровенные воспоминания Соколова. К сожалению, полковник сознавал: все это сугубо для служебного пользования, тут ничего и никогда не рассекретить… С ним было интересно говорить на любую тему. Настоящий интеллектуал. Он прожил долгую жизнь, не выходя из тени. Есть же на свете светлые люди — с ними легко всем! Обидно, конечно, что недополучил полковник славы, но разведчики работают «Без права на славу, во славу Державы».

Святой был человек… Сколько лет, как ушел, а вспоминаю его почему-то все чаще и чаще.

Прямо ощущаю недосказанность, не удалось и уже никогда не удастся рассказать о Юрии Сергеевиче все, что знаю. Ловлю себя на мысли, что его интонации были более искренни и задушевны, нежели то, что получилось у меня на бумаге. Но чего никак нельзя, того нельзя. Приходится мириться с тем, на чем настаивал связник наших нелегалов.

Что ж, Абелю — Фишеру и Коэнам было с таким связником спокойно.

— Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

— С 1947 по 1952 год. Сначала я работал в консульстве. Дипломатического ранга, а значит, и неприкосновенности у меня не было. Потом перевели в представительство при ООН. Столько годков — и без всяких отпусков…

— Напряжение наверняка огромное. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

— Да, сегодня это кажется невероятным. Но тогда было так. Оглядываясь назад, анализируя прошлое, чувствую удовлетворение. Не сочтите за нескромность, — полное. Начало было захватывающим! Пусть огромное напряжение, риск, но положительные результаты давали радость, уверенность. Если что-то удавалось сделать, значит, все усилия не зря.

— У вас были ценные источники информации?

— Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас. Дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки оружия массового поражения.

— Откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди?

— Они мне достались от предшественников. А кем они были, говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в славе.

— Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло…

— Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэнами. Имена в нашем мире известные.

— Да это одна из самых прославленных семейных шпионских пар!

— Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

— Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы.

— В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. Мы оставались друзьями до конца. А первым в Штатах установил связь с Моррисом Коэном, давшим в Испании согласие работать с нами, Семен Маркович Семенов. Оперативный псевдоним — «Твен». Затем контакт с Коэнами и их группой «Волонтеры» поддерживал Анатолий Яцков — «Джонни». Тот самый пакет с документами по атомной бомбе, переданный Лоне в Лос-Аламосе нашим агентом «Младом», она доставила в Нью-Йорк как раз ему. И за это тоже Яцкову уже посмертно было присвоено звание Героя России. А тогда из США Яцков уехал в другую страну. С ними работал Абель и я тоже. С Коэнами встречался один-два раза в месяц. Но обстановка сложилась такая сложная, что рисковать «Волонтерами», передававшими ценнейшую секретную информацию, мы не могли. И подключилась группа нелегалов во главе с Абелем.

— А как получилось, что вам пришлось стать связником и Абеля? Ведь вы трудились в посольстве.

— Тогда — в ООН.

— Все равно — легально. Но он-то был нелегал, а контакты между разведчиками, действующими под какой-то официальной крышей, и нелегалами запрещены.

— Правильно. Я в США, да и после, всегда был в легальной резидентуре. Но поручили поработать с нелегалами — надо было срочно налаживать связь с Абелем. Требовали, чтобы информация передавалась быстро. И вот отыскались мои молодые крепкие плечи.

— Ничего похожего раньше в вашей жизни не было?

— Как вам сказать, все же определенный опыт имелся. Был удачный и счастливый шанс испытать себя и в некоторых смежных областях. Вспоминаю начало 1945-го, Ялтинскую конференцию. Послали туда меня, юного оперативного работника, под прикрытием Министерства иностранных дел. Сначала в Пресс-службу, а затем быстренько перебросили в Протокольный отдел. Решалась на Крымской конференции в определенной степени судьба мира, и мы это в полной мере понимали, ощущали. Считали себя сопричастными. Не буду вас мистифицировать: на конференции, проходившей в Ялте, не довелось мне побывать ни разу. Работал я, как мы говорим, на объекте «Воронцовский замок». В нем — резиденция премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. И там имел я возможность встречаться с самыми различными людьми, наблюдать их. Понятно, больше и чаще всего общался с англичанами. Хотя и с американцами — тоже.

— И с самим Черчиллем?

— Да, с самим. Такая была работа в Протоколе, что встречался с ним каждый день. Он ежедневно проходил мимо меня. Точнее, моего стола, стоявшего при входе во дворец, ему было никак не миновать. Иногда обращался с просьбами — формулировал их точно, коротко, исключительно сжато. Занят — страшно, весь в делах, но никогда не забывал обратиться с приветствием: «Как, молодой человек, себя чувствуете? Как дела?»

— Ей-богу, не вяжется с образом грозного премьера, вскоре произнесшего речь в Фултоне, которая, как у нас считают, и положила начало холодной войне.

— От Алупки, от Воронцовского дворца, до Фултона было еще далеко. Однажды Черчилль вдруг завел какой-то общий разговор — о конференции, о погоде, о молодых людях типа меня, знающих английский. Остановился около нас, куря сигару. Слышать, признаюсь, было лестно, особенно о молодых, на английском говорящих. Знаете, тогда я по одному его виду мог судить, как проходит конференция и доволен ли ею премьер. Бывало, возвращался с заседаний хмурый, походка быстрая, кивок — холодный. Для нас даже непривычно. Проходил, как-то сгорбившись, к себе в апартаменты. Но чаще — в хорошем настроении, чувствовал, значит, Черчилль, и заодно я тоже: на конференции все нормально.

— Правда, что постоянно курил сигару?

— Да, точно. Не все время, но частенько. А когда приезжал в хорошем настроении, то изо рта ее не вынимал. И во дворец входил с сигарой, как правило только начатой, до конца не докуренной. Один раз оставил сигару у меня в пепельнице. Наверное, привык это делать. По-моему, это ценилось окружающими — такие сувениры расхватывались мгновенно.

— Хранится в вашей коллекции?

— Должен признаться, что сигару я взял, долгие годы хранилась у меня дома. Но потом столько поездок, переездов… Жаль, но не дожила сигара до наших дней.

— А окружение Черчилля — они догадывались, что вы… не совсем из Протокола?

— Что вы, нет, конечно! Мы старались — я, к примеру, даже очень. Был примерным работником Протокола.

— Без формы?

— Какая форма, господь с вами! Никогда в жизни. Хотя нет, всего несколько раз при съемке на удостоверения в связи с повышениями в звании. На конференции мне приходилось встречать и провожать некоторых высокопоставленных людей из английской делегации. Однажды встретил и привез во дворец дочь Черчилля Сару. В другой раз дочь Гарримана — был такой посол США в России, потом достиг в Штатах высоких постов, был очень близок к Рузвельту, стал его ушами и глазами. Так вез я Сару из Ялты в Алупку, и она, любознательная, всем интересовалась, спрашивала. Были мы неплохо подкованы, отвечали на все вопросы, и я удостоился комплимента от дочки премьера. Она мне запомнилась моложавой миловидной дамой, приятной в общении. И фанаберии — никакой. А когда ехал встречать, немножко волновался. Но знаете, мы были готовы тут же всем гостям помочь, быстро все устроить. Оперативной работы как таковой, настоящей, практически никакой — у меня уж точно. Но плотное общение, контакт, обеспечение безопасности — стопроцентное. Ялта — это вам не Тегеран 1943-го, когда на тех же руководителей трех держав-союзниц немцы во главе с бандитом Скорцени пытались устроить покушение. А вдруг и в Крыму чего — диверсанты какие, недобитки, оставленные немцами, или просто неосторожность, разгильдяйство? Ведь Крым только недавно освободили. И мы были начеку.