Чтение онлайн

Объяснение достойного, свободного человека. Но именно такого, для которого жизнь в неволе невыносима. Лоне было тяжелее приспособиться к ней, чем Моррису и «Бену». И в ответ она действовала на свой лад, совсем не по-философски, а по-бойцовски. Философию отложила до лучших времен.

Питер, зная Лону лучше, чем «Бен», писал ей более примирительно: «Так много в жизни относительного, и особенно в тюрьме, где обнаруживаешь, что можно довольствоваться очень малым, приспосабливаясь и все же оставаясь человеком. Все время надо преодолевать какое-то раздражение, так что преодоление есть наш постоянный лозунг».

Попробовали бы «Бен» с Моррисом проповедовать такую форму непротивления уголовницам, сокамерницам Лоны. И представлять не хочу, что бы от этих двух достойных джентльменов осталось к концу длиннющего срока, да и осталось ли…

Значит, единственной или лучшей отдушиной были письма. Вот почему заветная весточка от любимого человека превращалась в праздник. Как только не называл Моррис в письмах свою «Лесли»: «Милая моя голубушка!», «Моя драгоценная!», «Привет, медовая!», «Привет, сладкая!», «Моя возлюбленная!», «Моя ненаглядная любимая!»… А вот и совсем необычное: «Моя дорогая Сардж!». Сардж — думаю, сокращенное от английского слова «сержант». Тут не только ласка в каждом слове и каждой букве, но и признание боевого духа. Муж предполагал, как поведет себя в камере Лона, не склонная к соблюдению никаких воровских законов.

Одна из встреч произвела на Коэна удручающее впечатление. Он ждал ее «как только что вымытый взволнованный ребенок». Но его «сердце упало на пол», когда вдруг увидел жену. «Она ковыляла с согнутой спиной и изо всех сил заставляла себя улыбаться». И они «обнялись, чтобы наши сердца не ускользнули».

Он баловал ее теплыми словами: «С сердцем, полным любви, только твой Питер», «Всю мою любовь — тебе», «Я люблю тебя всегда и навеки принадлежу тебе», «Еще больше люблю тебя», «А я продолжаю мечтать о тебе, моя любимая!», «Мои мысли с тобой, мое сердце — тебе»…

А еще иногда он посвящал ей стихи:

И Леонтина отвечала тем же. Пусть и более сдержанно. И оба вспоминали в письмах о своих свиданиях, раскладывая их на минуты и секунды. Хранили их тепло до каждой новой встречи.

Однако в посланиях не только любовь и суровая тюремная обыденщина. Здесь и обращения к далекому прошлому, где Моррис анализирует события английской истории. Или совершенно неожиданный, думаю и для Лоны тоже, анализ творчества Фрэнсиса Бэкона. И все же понятно, почему именно к нему обратился Моррис. Бэкон не был скучным схоластиком, его методом стал обоснованный доказательный научный подход. Близкий и Моррису.

Философские рассуждения человека, приговоренного к четверти века заключения, поражали оригинальностью. Вот на скудном тюремном столе появляется луковица. И тут же следует трактат о восприятии этого события. Сродни этому и описания подхода Морриса к стирке своей заношенной одежды. А пример системных действий по приведению в порядок общей камеры может быть включен в учебник, если такой существует, для профессиональных уборщиков помещений.

Еще о быте узников тюрем Ее Величества. Здесь царили официально установленные законы, по которым при скудной кормежке узник не имел права получать продуктовые посылки. Но раз в неделю мог купить еду в тюремной лавке. Но только на заработанные им деньги. Сумма никогда не превышала полфунта. Что ж, все равно лучше, чем ничего. А вот заказывать книги, даже подписываться на газеты заключенные могли за свой счет, но не больше, чем на полфунта, или благодаря оплате со стороны родственников или знакомых. Для Лоны и особенно Морриса в этом было спасение.

В первые же годы заключения отношения между «Беном» и Коэнами, содержавшимися в разных тюрьмах, еще больше укрепились. Так, 13 октября 1962 года Лонсдейл пишет Лоне: «Должен сказать, что если бы я мог видеть тебя и Питера раз в неделю, то мне не страшны были бы никакие болячки».

Не вся собственность супругов в Англии была конфискована в пользу государства. Оставшиеся деньги они решили считать общими: каждый из троих мог взять с небольшого счета любую разумную сумму на лекарства, книги. В подтверждение Моррис писал Бену 10 июня 1962 года: «Что касается наших финансовых и имущественных вопросов, то я согласен с тем, чтобы все наши деньги и собственность были доступны тебе, Хелен и мне при первой необходимости».

Предполагали ли сами супруги, что после суда, скандальных статей и сурового приговора не все так называемые «нейтральные друзья» (то есть не имеющие отношения к их разведывательной работе) от них откажутся? Были Крогеры людьми общительными, добрыми, к себе располагающими и дружили с соседями, коллегами. До суда и вовремя него многие не хотели верить в их виновность. Те же, кто после вынесения приговора счел их предателями, от общения отказались.

28 января 1962 года Лона писала Лонсдейлу: «Нам повезло, что у нас так много друзей, которые сделали все возможное, чтобы помочь нам. Были ли твои друзья так же верны тебе, как наши остались нам? Мы с Питером навсегда останемся твоими друзьями. Ты всегда можешь быть уверен в нашей дружбе».

Тема верности Лону волновала, о чем легко судить по посланию тому же адресату от 28 мая 1963 года: «Мои друзья были очень добры ко мне, и я не имею права игнорировать их письма. Это относится, в частности, к Фреду С. Он очень нам помогал и сейчас оказывает всякие услуги. Он замечательный друг — один из миллиона. Он любит Питера и верит, что таких, как он, — единицы. Он сказал мне, что ничего нет на свете, чего он не сделал бы для Питера и меня. В июне он и М. О., а также его жена планируют навестить нас. Это будет чудесно».

И писали, и навещали. Учитывая всю ту же обстановку, которая была создана вокруг Морриса и Лоны, сродни не подвигу, конечно. Но уж точно обдуманному, осознанному смелому шагу.

А еще была огромная вера в московских друзей. Они боготворили страну, ради которой фактически отрезали себя от своей собственной родины. Откуда столько веры? Болея, мучаясь, отказываясь сотрудничать с чужими разведками, они верили в помощь своих. Ну были же у нас в Союзе. Видели сталинизм, хрущевские перегибы, наверное, доходили до них слухи о скучнейшей «брежневщине». А они верили, что внешняя разведка все равно их вытащит, спасет.

Тут, конечно, свою лепту внес и Молодый. Прошло всего восемь дней после обмена на Винна, а он 30 апреля 1964 года уже отправил письмо Хелен в тюрьму «Стайл» в Чешире. Эту тюрьму и сегодня называют адом. Заключенные не выдерживают строжайшего режима и кончают жизнь самоубийством. Но письмо «Бена» дошло. Он признавался Хелен, что «все еще был в оцепенении после ошеломляющей скорости своего освобождения». Призывал ее «быть терпеливой и уверенной, что делается все возможное» для освобождения.

Или чего стоят хотя бы эти строки Морриса о российской Службе разведки, обращенные к Хелен: «У меня нет сомнений, что если они не передвигают небо и землю ради нас, то они колотят и руками, и ногами в дверь Господа Бога». Но ведь не мог же Моррис действительно знать, какие усилия предпринимаются в Москве, чтобы добиться их освобождения? Или чувствовал? Когда я встречался с Моррисом Коэном, не меньше, чем все его подвиги, потрясла меня его вера в нас, в русских. Может, она и спасла.

Узники умели мечтать, и отбить эту веру было не по силам никаким тюремщикам. И это несмотря на то, что с годами существование становилось все невыносимее. Особенно тяготили запреты на свидания. Если раньше они виделись раз в месяц, то с годами встречи стали реже: один раз в три месяца.