Чтение онлайн

На бумажке было всего четыре слова — и то, если считать предлог.

По-русски, аккуратным штурманским почерком, было выведено:

— Пошли в жопу, козлы!

Ноябрь 1937 года. Ходовой мостик танкера «Херосима», Средиземное море.

Чёрный танкер пыхтел на восток, оставляя за собой широкий пенный след, будто кто-то гигантской ложкой размешивал серое, тяжёлое море. Судно казалось упрямым и неуклюжим беглецом, старающимся всеми силами затеряться среди бескрайних морских просторов, которые неожиданно оказались слишком тесными. За горизонтом маячила Европа, впереди — проливы и порты, в которые их не звали, а на борту наступили суровые, почти адские будни.

Людей не хватало. Совсем.

Механик с помощником исчезли в машинном отделении, как будто это была не часть корабля, а отдельный ад — шумный, раскалённый, вонючий, полный вибрации, гари и постоянной угрозы внезапного стука и шипения. Порой их не было видно целыми днями. Даже на приёмы пищи они не всегда показывались над палубой. Кок, насупившись, бродил с мисками и термосами, спускаясь по железной лестнице вниз, куда не хотелось даже заглядывать. Потом возвращался с пустыми кастрюлями и только хмыкал: живы, мол.

Штурман, кряхтя и матерясь сквозь зубы, окончательно обосновался в капитанской каюте. Благо она находилась рядом с мостиком — всего один короткий переход по трапу, и можно было прокладывать курс. Пока они шли по открытому морю, курс был прямой и простой, как рельсы на железной дороге. Зато в Эгейском море он не вылезал из рубки почти сутки, пробираясь между островов Греции.

А остальной состав — Лёха, комиссар и двое матросов — был немедленно втянут в классическую вахтенную мясорубку: три смены по четыре часа на мостике, восемь — на отдых. По факту — четыре часа сна, два-три всевозможных работ, поесть, умыться и снова на мостик. Всё смешалось: день, ночь, сумерки, рассвет. Неизменными оставались только бинокль, штурвал, чайник с водой и бортовой журнал, которые менялись местами в зависимости от времени суток.

— Алексей! Я тебя членом в партию записал! Кандидатом пока, конечно, но рекомендацию я тебе дам! — торжественно объявил появившийся менять Лёху комиссар с патетической серьёзностью.

— Зачем членом то, карандаша у тебя не было? — катастрофически не высыпающийся морской лётчик воспринял информация слишком уж буквально.

— Какой карандаш! Стальным пером! Что бы на века! — и в менее замученном состоянии комиссар не отличался склонностью к алегоричному мышления.

Ноябрь 1937 года. Проливы Дардалеллы и Босфор.

Из всего путешествия наших героев легче всего они прошли проливы. Даже на удивление подозрительно легко.

Лёха, стоя на мостике и глядя влево, где медленно тёк берег с домиками и редкими минаретами, наивно поинтересовался у штурмана:

— Ты тут раньше бывал, Сергеич?

Тот оторвался от карты, посмотрел на него и усмехнулся:

— Хренов, ты серьёзно? На подводной лодке сквозь Босфор? Ага, мы ещё весь турецкий флот и парочку англичан потопили всех одной торпедой по очереди. Я вообще с ТОФа.

На подходе к проливу они пристроились в корму какому-то здоровенному пароходу с неизвестным флагом на корме и так и шлёпали за ним сквозь все Дарданелы, не вызывая ни малейшего интереса у турецких властей.

Однако встречный ветер гнал назад тяжёлые клубы густого, угольно-чёрного дыма, которые с ленивой настойчивостью окутывали их танкер, будто стараясь затянуть его обратно в эпоху когда он был простым угольщиком.

Выйдя в Мраморное море, Лёха — к единогласному, хоть и молчаливому, одобрению экипажа — чуть взял в сторону, уходя из кильватера транспорта. Через несколько минут их танкер наконец выскользнул из удушливых, коптящих клубов чёрного дыма.

На палубе стало легче дышать. Даже чайки, пару часов державшиеся в стороне, осторожно вернулись и взяли закопченый пароход на сопровождение.

Комиссар, стоявший у леера, обернулся на мостик, глянул на Лёху — чумазого, с закопчённой физиономией, в прилипшей к спине серой майке, и с выражением ненавязчивой злобы в глазах — и вдруг громко заржал:

— Вот теперь ты, товарищ Херезон, точно неотличим от свой фотокарточки!

Лёха наконец то глубоко вдохнул — и закашлялся.

— Романтика, бл****ть.

Перед Босфором, говоря современным языком, они попали в пробку. Самую настоящую, как в час пик на Тверской — только вместо машин были суда всех размеров и оттенков ржавчины. Турки пропускали что-то крупное навстречу из Чёрного моря. Количество кораблей, стоящих на якоре и ожидающих начала прохода через пролив, впечатляло: от новеньких теплоходов до подозрительных барж с кособокими надстройками.

Наши товарищи, оглядев толпу на рейде, бросать якорь на своём потрёпанном танкере не решились — выбирать пришлось бы всей артелью и с непечатными высказываниями. Они встали в стороне, подрабатывая машиной, благо течения и ветра было немного.

Минут через двадцать у борта нарисовалась небольшая лодка, и из неё раздался призывный голос, что-то прокричавший на смеси английского, турецкого и международного нецензурного.

Изрядно помудохавшись, через пару минут с борта танкера спустили верёвочную лестницу с деревянными ступеньками. Толстый турок в залоснившейся белой рубахе, отдуваясь, но с поразительной ловкостью вскарабкался наверх и, отдышавшись, выдал нечто на ломаном английском с примесью пальцевого алфавита.

Выяснилось, что он лоцман. Или не только лоцман. А нечто среднее между инспектором, регистратором и местным распорядителем очереди.

Лёха, не дожидаясь негативного развития событий, по советской привычке сунул пару красивых французских купюр между документов. Турок взглянул на бумаги, потом на Лёху, кивнул и произнёс с невыразительным покерфейсом:

— Надо ждать.

У Лёхи в голове тут же всплыл старый прикол: «Надо ж дать!»

Он покрутил между пальцев ещё одну совершенную в своей платёжеспособности французскую купюру — как бы невзначай, лёгким и изящным жестом.

Турок проявил искреннюю любовь и заинтересованность к денежным знакам какой-то там по счёту французской республики — и к ловкости пальцев советского лётчика, а по совместительству теперь и капитана парохода.

И тут Лёха, подключив всё своё рыночное чутьё из будущей жизни, проявил характер, включил улыбку номер три и умение сторговаться на максимум. Уже через несколько минут турок, исключительно довольно кивая, перелез через борт, а шлёпнутые огромной печатью документы обрели покой в сейфе «Херосимы».

И вот старый, вонючий, обшарпанный танкер, бывший угольщик, возглавил процессию судов, входящих в пролив Босфор — торжественно и неспешно пыхтя нефтяным выхлопом мимо огромных новых пароходов.