Чтение онлайн

Повисла пауза. Где-то внизу, за обшивкой, набегающая волна лениво постукивала в борт.

Над головой, сквозь проржавевшие перекрытия, зазвучал аккордеон. Кто-то старательно растягивал меха, выдавливая из инструмента тощие и какие-то плачущие звуки. Музыка петляла, спотыкалась, снова начиналась — будто человек наверху боролся с музыкальным слухом.

— Всё, что нажито честным непосильным трудом!.. — застонал Лёха, хватаясь за голову. — Аккордеоны новые, импортные! Две… нет, три штуки!..

Он нервно вытянул руки к ржавой обшивке трюма, театрально закатил глаза и расхохотался, вспоминая товарища Шпака из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Комиссар фыркнул:

— Тебя, я смотрю, пора на психиатрическую комиссию в особом порядке…

— Поздно! — театрально отрезал Лёха и продолжил уже серьёзным голосом:

— Смотри, Геннадий Афанасьевич, мы где-то в половине дня пути от ближайшего порта. Потом нас, в лучшем случае, сунут в лагерь — и, может, если уж совсем повезёт, через год на кого-то из наших обменяют. А если нет… — нашего героя била нервная дрожь.

Лёха поднялся и зашагал по трюму взад-вперёд, разминая ноги.

— Я сейчас начинаю истерить по-испански: мол, русские психи подожгли пароход, хотят взорвать — всё в таком духе. Испанский и итальянский похожи, что-то да поймут. Должны будут часового сюда послать — проверить. Дверь узкая, вряд ли больше двоих пошлют.

— А дальше? — буркнул Кишиненко.

— А дальше… итальянские трусЫ мечтают увидеть силу настоящей советской агитации. Встань за дверью и, как кто сунется — лупи со всей дури по кумполу. Открой этим паршивым потомкам римлян свет учения Ленина—Сталина!

— Сигару свою сюда давай, пока всю не издымил! — наш герой ловко завладел единственно доступным инструментом освобождения.

Лёха, отобрав сигару, он набрал полный рот дыма и шумно выдохнул в щель двери едкий дым. Затем ещё раз, и ещё, а потом, с полным актёрским вдохновением, наш проходимец начал блажить:

— Помогите! Помогите! Эти русские идиоты хотят взорвать корабль! — Лёхин голос дрожал, переходя на фальцет. Между тем в перерывах, он не забывал выдувать очередную порцию вонючего дыма в щели двери. — Здесь мазут! Я — испанец! Меня заставили!! Спасите! Огонь! Огонь!

Через несколько секунд наверху раздался хриплый рык — не то окрик, не то испуганный выкрик, за ним — торопливые, лязгающие шаги прогрохотали по металлической лестнице. Кто-то спешил, не разбирая дороги, ботинки цокали по ступеням. Из-за двери донёсся глухой, раздражённый голос, пробирающийся сквозь металлический лист — по-итальянски, с характерной, злой скороговоркой. И, судя по интонации, матерился он основательно.

Лёха выдул особенно смачную порцию дыма в щель двери и снова заорал, как резанный.

— Помогите! Здесь горит! Пожар!

Защёлка двери клацнула — резко, как выстрел.

Скрипнула сама дверь. Сначала появилась узкая полоска света, потом мелькнула тень и в трюм стал медленно просачиваться ствол винтовки.

— Какого дьявола тут горит?! — начал голос, молодой, раздражённый, скорее требовательный, чем испуганный.

Лёха сделал шаг из темноты и резко дернул за ствол на себя.

В проем двери вслед за винтовкой влетела физиономия её обладателя — небритая, с длинным носом и грязными курчавыми волосами.

Тут наш герой не успел даже выдохнуть.

Кулак комиссара вылетел из-за двери с такой скоростью и точностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Удар пришёлся ровно в переносицу, с глухим, отвратительным хрустом, похожим на треском ломаемой сухой доски. Итальянец выдал короткий вскрик — и безжизненно обмяк. Тело выпало вперёд, ударилось боком о косяк, зацепилось ботинком за порожек и рухнуло в трюм, звякнув карабином об железный настил, нелепо раскинув руки, будто пытаясь обнять палубу.

Лёха шагнул вперёд, резко закрыл дверь и глянул на комиссара.

— Четверо осталось, — буркнул тот, отряхивая руку.

Глава 26

Пунктуальное исполнение дерьма

Ноябрь 1937 года. Трюм угольщика «Jerosima», Средиземное море, окрестности острова Лампердуза.

— Ну, быка я, может, и не пробовал пришибить… — пробурчал Кишиненко, нагибаясь над поверженным врагом. — Смотри, Алексей! Хлипкая какая-то нация, эти итальянцы. Пошли, товарищ Хренов! Пора делать этот пароход снова нашим, советским, — произнёс комиссар патетически, с полной внутренней уверенностью.

— Может, Любочка всё-таки погорячилась. Сейчас только товарища Сталина не хватает процитировать… — подумал Лёха.

Сигара, зажатая в зубах Лёхи, снова задымила в дверную щель, и, присев, он аккуратно выглянул в проход — на уровне ботинок. Пусто. Комиссар сзади злобно сжимал в руках винтовку неудачливого часового — она казалась игрушечной в его огромных кулачищах.

Одним ловким и слитным движением комиссар вернул контроль над сигарой, ловко изъяв её из пасти нашего героя, и спустя секунду та вновь заняла полагающееся ей место в углу рта политического просветителя.

Лёха, пока комиссар пыхтел сигарой, времени не терял. Под трапом, среди мешков и каких-то тряпок, он нащупал что-то металлическое. Склонившись, вытащил на свет божий ржавую, искривлённую, но всё ещё внушительную железяку — обломок рычага с острым, словно специально заточенным, краем.

— Ну что, не сапёрная лопатка, конечно, — пробормотал он, крутанув находку в руке и прикидывая вес. — Но сгодится.

Кишиненко, не оборачиваясь, бросил:

— Только по голове меня не уконтрапупь, Герой! А то потом скажешь, что муха сидела на лысине.

Оба советских воина, затаив дыхание, выскользнули в темноту, туда, где начиналось их контр-абордажное наступление.

Лёха оглянулся — и его аж передёрнуло. В тусклом, сизом свете коридора он различил фигуру комиссара: тот стоял, чуть пригнувшись, словно Пизанская башня. Здоровенный, как шкаф, с пятнистой от грязи лысиной, поблёскивающей жирным блеском под мутными лампами. С разбитой губой, запекшейся кровью, и свежим фингалом под глазом, налившимся цветом спелого баклажана. Растянутая майка-алкоголичка, испачканная мазутом и потом, свободно болталась на нём, открывая широкие, покатые плечи и косматые руки. В руках он сжимал винтовку, но в его хватке она выглядела как детская — игрушечная и нелепо тонкая. В довершении образа в углу рта иногда попыхивал огоньком прикушенный окурок сигары. Зрачки чудовища горели тускло и очень зло. Лёха аж моргнул.