Чтение онлайн

«Правда, говорят злые языки, здоровья природа отмерила, а на мозгах отдохну…» — Лёха усилием воли заставил себя сменить направление мыслей.

«Ну, будем надеяться, дети унаследуют не только мамину красоту, но и её же сообразительность…» — Дурацкие мысли всё равно вертелись где-то рядом.

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, Сицилийский пролив.

Капитано ди корветто Франческо Брамбилла стоял на мостике своего миноносца и зло щурился в молочную дымку над Средиземным морем. Утро было серым, бесцветным, но спокойным. Вахта текла вяло, морякам разрешили курить на корме, его старший помощник плескался у катера с ведром воды, кое-где над морем ещё не рассеялась утренняя дымка. Посланный патрулировать южную часть Сицилийского пролива, юго-восточнее острова Лампедуза-и-Линоза, кораблик неторопливо нарезал галсы, утро проходило спокойно, даже скучно.

Капитан Брамбилла держал руки за спиной, упёршись костяшками пальцев в поясницу, и раскачивался вперёд-назад. Его корабль — малый миноносец Castore типа Spica — считался гордостью флота. Небольшой, всего то 900 тонн, проворный, с тремя башнями по сто миллиметров, он рвался море аж на тридцати четырех узлах, как молодая гончая. Но капитан на себе каждый день испытывал цену этой прыти: теснота на борту была такая, что даже дышать приходилось осторожно.

Матросы же в своих кубриках чувствовали себя как сардины в банке, и со временем из этого родилось излюбленное развлечение — соревнование на выносливость: кто дольше просидит в запертом кубрике, пока участники соревнования дружно портят воздух после фасолевого супа. Периодически засранцев без сознания вытаскивали на палубу, старпом их припахивал на самые грязные работы, но эти зверства только увеличивали популярность игры. Ни запах, ни наказания не останавливали смельчаков. Как ни странно, такие издевательства только укрепляли боевой дух и морскую солидарность экипажа. У каждого корабля свой ритуал — у «Castore» родился именно такой.

Но все бы ничего, но каюта самого капитана — крошечный закуток с койкой, столиком и малюсеньким шкафчиком — была как раз рядом с кубриком и перегородка была вовсе не герметичная…

Капитан почесал щёку — щетина за ночь стала жестче, превратившись в мелкий наждак. Сигнальщик наверху что-то закричал и офицеры на мостике, будто по команде, вскинули бинокли. Капитан повернулся:

— Что там?

— Пароход, сеньор капитано. На горизонте, курс 058. Без дыма.

Франческо выругался себе под нос. Пароход. Да ещё и без дыма.

— Это что ж у них, в машинном — святой дух что ли? — произнес он, делая шаг к карте. — На мазуте значит. Полный вперед, курс на торговца.

На карте он глянул свое положение, прикинул где находится замеченный пароход и провёл пальцем дугу — да, пароход значительно сместился к югу от основного торгового пути.

Спустя минут сорок его миноносец подошел в странному пароходу на милю и дал предупредительный выстрел, требую остановиться для досмотра. Почти по носу парохода бодро взметнулся фонтан воды. Все таки его комендоры не зря брали призы на стрельбах флота, самодовольно усмехнулся капитан Брамбилла.

Странный транспорт сбросил скорость и стал ложиться в дрейф, не подавая ни сигналов, ни признаков жизни.

Франческо скривился, прошёл по мостику и ткнул пальцем в сторону своей личной головной боли.

— Гардемарин Какаче!

Худой лопоухий офицер, почти мальчишка, стоявший в сторонке с надменным лицом и страстно зевавший, встрепенулся. Альфонсо Какаче, младший мичман, сосватанный капитану в экипаж начальством, был сыном какой-то неополитанской шишки, чуть ли не племянником ихнего префекта. Капитан вообще не любил южан и не вникал в подробности. Зато аристократическая порода из мальчишки так и пёрла: прямая спина, брезгливо изогнутые губы и неестественно белое лицо. Зато он не прикачивается, злорадно подумал капитан, и в первый же выход в море этот голубок провисел сутки на леере, делясь завтраком с морем.

— Ты на вахте? — спросил капитан с хищной улыбкой.

— Я только сменился, сеньор капитан.

— Прекрасно. Возьмёшь четверых, баркас и — на пароход. Осмотришь его, документы проверь. Жду доклад через полчаса. Оружие не забудьте.

Гардемарин, как ни странно, не стал препираться, а только вытянулся и козырнул. Видно было слово «приказ» для него действовало безотказно.

— И да, — добавил капитан Брамбилла, уже разворачиваясь. — Если начнут упираться — не геройствуй, сразу стреляй.

Шлюпка закачалась на волнах и довольно шустро стала приближаться к транспорту. Прошло ещё сорок минут, когда с борта загадочного парохода застучал световой телеграф. Капитан, прочитав первые буквы, сплюнул за борт.

«ТАНКЕР В БАЛЛАСТЕ. ДОКУМЕНТЫ НА ПОРТ БАТУМИ. ФЛАГ МЕКСИКА. ОКАЗАЛИ ВООРУЖЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.»

Франческо коротко выдохнул. Всё. Теперь судьба танкера была предрешена. По распоряжению штаба флота все подозрительные танкеры, даже советские, надо было хватать и тащить в порт. Топливо — важнее жалоб.

— Проклятье! Херов Батуми, это вообще где? В Союзе голодранцев?! — прошипел он, отшвыривая карту. Ему было жалко отдавать своих людей их экипажа. — Лучше бы я утопил это корыто не глядя.

Он шагнул обратно к сигнальному посту.

— Отстучите на борт парохода. «Взять судно под контроль. Следовать на базу в Триполи.».

Сделав мелкую гадость гардемарину Какаче, капитан впервые за утро заулыбался. Можно было бы отправить приз на остров Лампедуза, или даже сразу в Италию, но… до Триполи около ста восьмидесяти морских миль, как раз день пути для такого корыта. И пока этот щенок выберется с попутным кораблем в Италию… Капитан остановился, снова потёр щеку и радостно оскалился на своих подчинённых:

— Пусть понюхает, как воняет нефть, насладится недельку африканским комфортом. Вахтенный. Курс на Лампедузу!

Небольшой кораблик лег на циркуляцию, оставляя гардемарина Альфонсо Какаче, пятерых итальянцев и наших героев один на один с престарелым угольщиком и Средиземным морем.

Ноябрь 1937 года. Трюм угольщика «Jerosima», Средиземное море, окрестности острова Лампердуза.

— Товарищ комиссар! — Лёха поднял голову, стараясь разглядеть лицо соседа в полумраке. — Сколько мы с тобой бок о бок, а стыдно признаться — имени-отчества твоего так и не знаю.

Фигура у стены едва шевельнулась.

— Геннадий Афанасьевич, — коротко бросил тот, снова уходя в полумрак, словно специально, чтобы скрыться от ненужной откровенности. Видимо, даже в такой обстановке он был не готов перейти на «ты».

— Ну чего уж там, Гена… — подумал про себя Лёха, вспомнив своего первого командира, и хмыкнул, покачав головой.

— Сколько итальяшек на борту, как думаете?

— Пятерых видел, — ответил Кишиненко, всё так же не поднимая голоса. — Один в офицерской форме, трое с винтовками. Один ещё — у прожектора наверху. Может, и ещё где-то есть, но на глаза не попадались.