Чтение онлайн

— Обосраться и не жить! Шварц… Точно — Шварц в молодости! Если бы тот родился под Магниткой и уже детстве сразу вступил в парторганизацию… — тихонько пробормотал Лёха.

— Ты знаешь Шварца? Секретаря нашей парторганизации?! — у чудища, оказывается, был ещё и прекрасный слух.

Лёха замотал головой, отрицая знакомство с секретарями комиссара. На всякий случай.

Крадясь мимо машинного отделения, Лёха на мгновение притормозил. Прислушался. Из глубины доносился равномерный стук парового агрегата — тяжёлый, ритмичный, словно гулкое сердце корабля, которое продолжало биться несмотря на весь бардак наверху.

* * *

В конце тёмного коридора мерцал тёплый, колышущийся отсвет — узкая щель двери кают-компании пропускала наружу неяркий свет. Оттуда доносились возбуждённые, перебивающие друг друга возгласы на итальянском, противный смех, звон стекла и чавканье.

Когда Лёха осторожно подкрался ближе, в просвете показались двое сидящих за столом моряков, курящих и азартно шлёпающих по столу картами, пересыпая партию оживлёнными замечаниями.

И тут взгляд Лёхи упал на пол. Сердце у него сжалось. Прямо у ног игроков, безжалостно отброшенный в угол, валялся его аккордеон. На столе тут же стояла уже наполовину опустевшая бутылка коньяка, которую Лёха узнал с болью, как почившего друга. Один из игроков потянулся, схватил палку колбасы и откусил прямо от неё.

— Мой аккордеон… мой коньяк… моя колбаса… — мысленно всхлипнул попаданец, как сирота, глядящий в витрину булочной.

И в тот же миг, буквально в миллиметре от уха, проревело:

— МОИ КОНСПЕКТЫ!!!

Кишиненко, заглянув внутрь, заметил, как один из итальянцев ловко скрутил самокрутку, кощунственно вырывая листок из его тетради для политзанятий. Листок был исписан аккуратным почерком комиссара — видимо, с цитатами из Ленина, Маркса и непременно самого товарища Сталина. Комиссарское лицо перекосилось. В глазах вспыхнул огонь классовой ненависти. Он рванулся вперёд с ревом возбуждённого гиппопотама, вспарывая пространство воплем:

— ТОВАРИЩ СТАЛИН! БЛ***ТЬ!!!

Движение было неожиданно стремительным для человека его комплекции. Дальше события приняли форму стихии. Комиссар влетел в каюту, как снаряд в амбразуру, сгреб обоих игроков за шеи своими лопатообразными руками, встряхнул, словно неразумных котят, и смачно треснул их лбами друг о друга.

Раздался гулкий, сочный звук удара, а за ним — сухой, резкий хруст, напоминающий треск скорлупы грецкого ореха. Не дождавшись падения, он без лишних слов, с хрустом, со всей дури начал бить их поочерёдно об стол, просвещая о недопустимости курить на политзанятиях. На заляпанном дереве стола поползли кровавые следы, подтверждающие усвоение материала.

Тела дёргались, вздрагивали, затем поочерёдно зашлись в конвульсиях и осели вниз с глухими шлёпками. Тишина вернулась почти сразу, нарушаемая лишь отдалённым гулом машины и сдавленным дыханием товарища политического просветителя.

Комиссар схватил изувеченный, измятый конспект и, прижав его к груди, срывающимся голосом, почти плача, зашептал:

— Товарищ Сталин… бл***ть… как же так… Диктатура пролетариата… проклятые мудаки… Классовая борьба… свиней недобитых, мочить в сортире… Мировая революция… козлов, давить этих козлов… Единым фронтом… пи***ец, уроды…

Лёха, как заворожённый, так и остался стоять в дверях и лишь пробормотал:

— Ибическая сила просвещения, твою мать… — тихо произнёс наш герой.

— Всё-таки Любочка поторопилась… — додумал мысль Лёха.

И тут — за спиной раздалось негромкое, удивлённое:

— Ehi! Chi sei? Cosa stai… (итал.: Эй! Кто ты? Что ты…)

Лёха дёрнулся и резко обернулся. Из полутёмного бокового прохода показалась голова молодого итальянца — кудрявого, с чёрными волосами, в расстёгнутом кителе, без ремня и завязывающего верёвочки на штанах. Вид у него был не то чтобы встревоженный — скорее, озадаченный.

Но договорить вопрошающий не успел.

Свистнула железяка — обломок рычага мелькнул в воздухе, рассекая пространство, и с глухим чавкающим звуком треснул итальянца в промежность. Лицо кудрявого прогульщика политзанятий мгновенно потеряло безмятежность: глаза широко распахнулись, рот беззвучно открывался, пытаясь издать хотя бы писк. Согнувшись в позу зю, кудрявый рыбкой влетел внутрь и попытался укусить замполита за…

По крайней мере, со стороны казалось, что нечестивец покушается прямо на… конспекты, которыми крупный советский мужчина нервно прикрывался, защищая свой рабочий инструмент от такой неожиданной атаки. Замполит вдруг тоненько взвизгнул, подпрыгнул, смачно заехал обидчику коленом и добавил со всей дури кулаком по темени.

Спустя секунды тело прогульщика, нелепо изогнувшись, глухо грохнулось на железный настил рядом с его товарищами.

Комиссар осмотрел лежащие тела, ощупал свои галифе в районе паха и, убедившись, что всё присутствует в наличии, повернулся к Лёхе:

— Мужеложцы! Конспекты на самокрутки пустить!.. Извращенцы буржуйские! Решения партии на ветер! Алексей! Пошли на мостик — пора наводить коммунистический порядок в этом борделе! — оскалился политический вдохновитель, попутно откусив приличный кусок от ловко экспроприированной со стола колбасы. — А вообще-то, хлипкая нация, эти итальяшки, что и говорить.

Лёху аж передёрнуло.

— Нет, у Любочки, всё-таки, глаз наметан, — подумал про себя Лёха, ступая следом за Кишиненко по узкому трапу, воняющему мазутом и старым железом. — Хоть она и медик, а мужа, похоже, выбирала как инженер — по простоте конструкции и выживаемости в экстремальных условиях.

Ноябрь 1937 года. Эсминец «Бразен», Средиземное море между Мальтой и Лампердузой.

Корабль Его Величества «Бразен» неспешно резал синюю гладь Средиземного моря, держа курс на запад.

Ход в пятнадцать узлов был выбран капитаном не только из соображений экономии и тактики, но и из уважения к капризам машинного отделения, которое после недавней поломки в Валетте предпочитало не вспоминать о перегрузках без крайней необходимости.

Капитан Смит — теперь уже без всяких условностей капитан, с соответствующим жалованием и новым галуном на кителе — стоял, как водится, на своём законном крыле мостика эсминца, откуда открывался широкий морской горизонт и вся полнота командования.