Чтение онлайн

И Ахимас, и Момус, пожелай они жить на углу Театрального проезда и Театральной площади, вынуждены были бы обитать в стоявшей на месте теперешнего «Метрополя» гостинице Челышева. Когда-то на его месте были неизбежные Китайгородские бастионы, а потом «здесь стоял старинный домище Челышева с множеством номеров на всякие цены, переполненных великим постом съезжавшимися в Москву актерами. В «Челышах» останавливались и знаменитости, занимавшие номера бельэтажа с огромными окнами, коврами и тяжелыми гардинами, и средняя актерская братия — в верхних этажах с отдельным входом с площади, с узкими, кривыми, темными коридорами, насквозь пропахшими керосином и кухней», — свидетельствует Гиляровский («Москва и москвичи»). С его описанием «номеров бельэтажа» вполне согласуется интерьер номера Момуса: «…шикарные апартаменты: с будуаром, гостиной, кабинетом. Золотой лепнины многовато, купечеством отдает». Добавлю, что к гостинице примыкали так называемые Челышевские бани.

Театральная площадь, на которую выходит «Метрополь», тоже сформировалась во время восстановления сожженной французами Москвы. Убрали Неглинку, выровняли прилегавшую территорию, и вскоре по периметру площади поднялся гармоничный архитектурный ансамбль по проекту Бове. Несмотря на красоту зданий, площадь имела достаточно будничный вид: на ней располагался плац-парад (площадка для строевой подготовки), обнесенный укрепленными на столбах толстыми канатами; по углам торчали неуклюжие масляные фонари. Когда в 1835 г. на площади поставили фонтан (как и на Лубянке, работы Витали), плац тем не менее остался.

Здание театра, построенное на Петровской площади в 1825 г., простояло не слишком долго: в 1853 г. его уничтожил сильный пожар, после которого театр пришлось восстанавливать почти полностью. А ведь базы колонн сгоревшего театра Бове были сложены из камней с набережной Неглинки и, что гораздо интереснее, из ступеней Кузнецкого моста. По большей части все это рассыпалось от огня: по свидетельствам современников, температура пожара была такой, что плавились чугунные колонны. Но приятно думать, что где-то под колоннадой, возможно, еще сохранилось несколько древних камней.

В процессе восстановления Большого над его фронтоном установили знаменитую квадригу работы П. К. Клодта, — имя скульптора обычно принято связывать со скульптурами на питерском Аничковом мосту. Чтобы закончить «портрет» Большого театра, добавлю, что его полы были вымощены мелким камнем, а непосредственно в зале было принято устраивать публичные маскарады с танцами (кресла, естественно, выносились). Интересная подробность: в 1830–1840-е гг. директором Императорских театров был писатель и москвовед Загоскин.

В труппу Большого театра принимали только лучших артистов, репертуар тщательно проверялся и с идеологической, и с художественной точки зрения. В акунинской «Алмазной колеснице» жена тенора Гликерия Романовна Лидина хвастается «Рыбникову»: ее муж «Жорж иногда берет на зиму ангажемент в Большом». В «Коронации» в Большой императорский театр собираются Снежневская и ее высокопоставленные ухажеры. Театр напрямую не указан, но это легко определить: опера Мусоргского «Хованщина» с момента написания была украшением репертуара Большого.

«Мистер Карр стрекотал без умолку, делая изящные движения своими тонкими белыми руками — кажется, рассказывал про оперу, во всяком случае я разобрал несколько раз повторенное слово «Khovanstchina».

Расположенный справа от Большого театра Малый, названный так за сравнительно меньшую площадь зала, — драматический. Он размещается в переделанном купеческом особняке. Требования к его труппе тоже были необычайно высоки. Нуждаясь в ассистенте для аферы с лотереей, Момус нанимает «болвана» — «спившегося актеришку из Малого театра, за несчастные тридцать рублей аванса будет теперь блох в каталажке кормить». То, что «старый дурак» играл в Малом театре, должно было служить для Момуса доказательством его актерского мастерства.

Третий театр, расположенный на площади по другую сторону от Большого, строился как Новый императорский оперный театр и задумывался как филиал Большого.

Охотный ряд

Охотный ряд, на который так удобно пройти с Театральной площади, мы воспринимаем как улицу. Еще недавно она, как уже упоминалось, была частью проспекта Маркса, как бы растворялась в нем. А в конце XIX — начале XX в. Охотный ряд был не улицей, а торговой площадью. Гиляровский называл его «чрево Москвы».

Площадь была в несколько рядов застроена лавками. Среди них преобладали деревянные, но были и каменные. Здесь велась торговля продуктами — не только дичью, как можно подумать по названию: продавалась рыба, овощи, зелень, мясо, яйца, икра и даже мыло и свечи. «Охотный ряд получил свое название еще в те времена, когда здесь разрешено было торговать дичью, приносимой подмосковными охотниками», — поясняет Гиляровский («Москва и москвичи»). Посреди площади возвышалась церковь Параскевы Пятницы. Она была знаменита тем, что ее причт не послушался приказа самого Петра I, повелевшего перенести из центра Москвы все кладбища: в церковной ограде остались захоронения.

К концу XIX в. площадь, благодаря своему расположению в центре города, стала более презентабельной. Открылись лавки для «чистой» публики; окаймлявшие площадь средневековые боярские дома (среди них — палаты фаворита царевны Софьи Василия Голицына) были реконструированы, и в них открылись дорогие рестораны и гостиницы. Нас интересует гостиница «Лоскутная», стоявшая на углу Охотного ряда, примерно там, где после выстроили гостиницу «Москва». Она получила свое название по близлежащему Лоскутному переулку, который не сохранился. «Против ворот Охотного ряда, от Тверской, тянется узкий Лоскутный переулок, переходящий в Обжорный, который кривулил к Манежу и к Моховой; нижние этажи облезлых домов в нем были заняты главным образом «пырками». Так назывались харчевни…» — пишет Гиляровский («Москва и москвичи»). Несмотря на свое странное название, гостиница имела прекрасную репутацию. Останавливавшийся в ней И. Бунин одобрительно отзывался о комфорте «Лоскутной» и упоминал прекрасные изразцы, украшавшие фасад. В текстах Акунина гостиница возникает часто. Ахтырцев и Кокорин («Азазель») мечут жребий «в Охотном, возле гостиницы «Лоскутная». В «Пиковом валете» Момус сравнивает «Метрополь» с «Лоскутной»: «В «Лоскутной» апартаменты были поизящней». «Поеду в «Лоскутную», сниму хороший номер и отосплюсь», — планирует князь Пожарский («Статский советник»). В том же романе туда попадает Фандорин после неудачного завершения операции в «Петросовских» банях: «Оставалось определить, куда именно отнесли голого человека, лишившегося чувств посреди зимнего переулка.

Судя по виду комнаты, это была спальня, но не в частном доме, а в дорогой гостинице. На это умозаключение Фандорина навела монограмма, которой были украшены графин, стакан и пепельница, стоявшие на изящном прикроватном столике.

Эраст Петрович взял стакан, чтобы рассмотреть монограмму получше. Буква «Л» под короной. Эмблема гостиницы «Лоскутная».

И звезда полусвета Изабелла Фелициановна Снежневская «остановилась в гостинице «Лоскутная» («Коронация»).

Несмотря на весь этот гламур, Охотный ряд продолжал поражать современников смесью роскоши и нечистоплотности. «Из подвалов пахло тухлятиной, а товар лежал на полках первосортный. В рыбных — лучшая рыба, а в мясных — куры, гуси, индейки, поросята.

Около прилавка хлопочут, расхваливают товар и бесперебойно врут приказчики в засаленных долгополых поддевках и заскорузлых фартуках. На поясе у них — целый ассортимент ножей, которые чистятся только на ночь. Чистота была здесь не в моде», — читаем мы в «Москве и москвичах» Гиляровского. Далее журналист приводит выдержки из акта санитарного обследования: «Олавках можно сказать, что они только по наружному виду кажутся еще сносными, а помещения, закрытые от глаз покупателя, ужасны. Все так называемые «палатки» обращены в курятники, в которых содержится и режется живая птица. Начиная с лестниц, ведущих в палатки, полы и клетки содержатся крайне небрежно, помет не вывозится, всюду запекшаяся кровь, которою пропитаны стены лавок, не окрашенных, как бы следовало по санитарным условиям, масляною краскою; по углам на полу всюду набросан сор, перья, рогожа, мочала… колоды для рубки мяса избиты и содержатся неопрятно, туши вешаются на ржавые железные невылуженные крючья, служащие при лавках одеты в засаленное платье и грязные передники, а ножи в неопрятном виде лежат в привешанных к поясу мясников грязных, окровавленных ножнах, которые, по-видимому, никогда не чистятся… В сараях при некоторых лавках стоят чаны, в которых вымачиваются снятые с убитых животных кожи, издающие невыносимый смрад…» Цитировать это дальше нет смысла. Приведу лишь еще один фрагмент из Гиляровского: «Протокол этого осмотра исторический. Он был прочитан в заседании городской Думы и вызвал оживленные прения, которые, как и всегда, окончились бы ничем, если бы не гласный Жадаев.