Москва акунинская
Шрифт:
К старому вокзалу направлялась траурная процессия с телом генерала Соболева: «На Рязанском вокзале уж дожидался траурный поезд из пятнадцати вагонов, разукрашенных флагами, георгиевскими крестами и дубовыми листьями» («Смерть Ахиллеса»). Восемнадцать лет спустя здесь же впервые вдохнула московский воздух Коломбина: «Сойдя с иркутского поезда на перрон Рязанского вокзала, Маша полминутки постояла, зажмурившись и вдыхая запах Москвы» («Любовница смерти»).
Пройдем к Николаевскому вокзалу — своего рода «воротам» Москвы в Санкт-Петербург. Он был построен в 1849 г. по проекту К. А. Тона для Московско-Петербургской железной дороги. Движение поездов началось в 1851 г. Свое изначальное название вокзал сохранял до 1924 г., затем был переименован в Октябрьский, а сегодня мы знаем его как Ленинградский. Для всех поклонников Фандорина Николаевский вокзал — прежде всего напоминание о самых светлых мгновениях его первой любви: «Извозчик вез Фандорина через всю утреннюю Москву от Николаевского вокзала в Хамовники. День был чист и радостен, а в ушах Эраста Петровича все не умолкал прощальный возглас Лизаньки» («Азазель»). Через него же в «Смерти Ахиллеса» Фандорин возвращается из-за границы: «Едва утренний петербургский поезд, еще толком не вынырнув из клубов паровозного дыма, остановился у перрона Николаевского вокзала, едва кондукторы откинули лесенки и взяли под козырек, как из вагона первого класса на платформу спрыгнул молодой человек весьма примечательной наружности. Он словно сошел с картинки парижского журнала, воспевающего моды летнего сезона 1882 года…»
В «Пиковом валете» Момус, одурачив Тюльпанова и Масу, прячет на Николаевском вокзале добычу — знаменитые нефритовые четки Фандорина и вещи «графини Адди». Не следовало Савину так шутить — теперь Эраст Петрович рассержен не на шутку:
«— …Кучер был не сообщником, не членом шайки «валетов», а совершенно посторонним лицом! — сообщает он результаты проведенного по горячим следам расследования. — Я нашел этого кучера. Проку от разговора, правда, вышло немного: описание внешности «графа» у нас было и без него, а б-больше ничего полезного он сообщить не смог. Вещи были доставлены на Николаевский вокзал и помещены в камеру хранения, после чего кучер был отпущен.
— А что камера хранения? — спросил очнувшийся князь.
— Ничего. Час спустя приехал извозчик, забрал все по квитанции и отбыл в неизвестном направлении».
Эта предосторожность Момусу не помогла — Фандорин заставляет его расстаться с похищенным.
А в «Статском советнике» Эраст Петрович торопится на Николаевский вокзал, чтобы встретить поезд, в котором, как тут же выясняется, успел поорудовать «господин Грин, который посмел использовать для своей дерзкой акции маску статского советника Фандорина: «День не задался с самого начала. Эраст Петрович Фандорин поднялся ни свет ни заря, потому что в половине девятого ему надлежало быть на Николаевском вокзале. Проделал вдвоем с японцем-камердинером всегдашнюю обстоятельную гимнастику, выпил зеленого чаю и уже брился, одновременно производя дыхательные упражнения, когда зазвонил телефон. Оказалось, что статский советник проснулся в такую рань напрасно: курьерский поезд из Санкт-Петербурга ожидается с двухчасовым опозданием по причине снежных заносов на железной дороге».
Сюда прибывает из Санкт-Петербурга авантюристка Жюли, которая привозит к Грину «специалиста по эксам» — «сына протоиерея, настоятеля одного из главных петербургских соборов, Тихона Богоявленского», получившего у революционеров партийную кличку Попович. «К поездам Грин, конечно, выходить не стал. Сел в кофейне зала для встречающих, заказал чаю с лимоном и стал смотреть на перрон через окно.
Было интересно. Такого количества шпиков на одном пятаке он не видел даже во время высочайших выездов. Чуть не треть провожающей публики состояла из пронырливых господ с рыскающим взглядом и гуттаперчевыми шеями. Особенный интерес филеры явно испытывали к брюнетам худощавого телосложения. Ни одному из них не удалось беспрепятственно проследовать до состава — брюнетов вежливо брали под локоток и отводили в сторонку, к двери с табличкой «Дежурный смотритель». Очевидно, там находился кто-то из видевших Грина в Клину.
Почти сразу лее брюнетов отпускали, и они, возмущенно оглядываясь, торопились назад на платформу… Поезд прибыл точно по расписанию, и здесь обнаружилась неожиданность.
Еще раньше, чем Козыря, Грин разглядел в потоке прибывших Жюли. Не обратить внимания на фиолетовые страусовые перья, покачивавшиеся над широкополой меховой шляпой, было бы затруднительно. Жюли выделялась из толпы, как райская птица в стае черно-серых ворон. Носильщики тащили за ней чемоданы и шляпные коробки, а рядом, засунув руки в карманы, легкой, танцующей походкой шел красивый молодой человек: узкое пальто с бобровым воротником, американская шляпа, черная ленточка подбритых усиков. Господин Козырь, специалист по эксам, собственной персоной».
Вообще, в упомянутом романе «борцы за светлое будущее» вовсю хозяйничают на Николаевском вокзале.
«— А? Что такое? — спросил еще недоулыбавшийся Долгорукой. — Какое такое происшествие?
— Только что сообщили. На Николаевском вокзале совершено нападение на исправляющего должность начальника Губернского жандармского управления Сверчинского. Полковник убит. Его адъютант ранен. Есть и другие жертвы. Нападавшие скрылись. Движение поездов на Петербург остановлено».
«Служебное рвение» не спасло «неутомимого Станислава Филипповича». Все в той же камере хранения Грин и Жюли, как я уже напомнила вам, спрятали награбленное: «С мешками в номер не пустят, а отдавать их на сохранение рискованно.
Выход нашла Жюли. Вроде бы сидела молча, нахохленная в своем мещанском платке, ни о чем не спрашивала, думать не мешала. И вдруг говорит:
— А на Николаевский. У меня багаж в камере хранения. Чемоданы заберу, вместо них мешки оставлю. Там порядки строгие, шарить никто не станет. И полиции в голову не придет, что деньги прямо у них под носом».
И конечно, не следует забывать смело примененный Акуниным в «Статском советнике» традиционный для авантюрной литературы XIX в. ход с переодеванием. Поменявшись одеждой с извозчиком, Фандорин отвозит не подозревающего об этом «оборотня» Пожарского встречать двойного агента Жюли: «Появился Пожарский с букетом чайных роз, нырнул в карету, и она тут же тронулась. Следом отъехали сани, в которых сидели двое господ — тех самых, Эрасту Петровичу уже знакомых.
Немножко выждав, статский советник залихватски свистнул, гикнул:
— Н-но, ленивая! Вали!
И рыжуха тряхнула расчесанной гривой, звякнула бубенчиком, пошла в разбег… Ехали, оказывается, к Николаевскому вокзалу.
Там Пожарский из кареты выскочил, букет расправил…» Фандорин исполняет свою роль более чем убедительно: «Потом, пока сидел в санях, несколько раз отказался от ездоков с питерского поезда, причем одно предложение было исключительно выгодным: до Сокольников за рубль с четвертаком».
В «Алмазной колеснице» Николаевский вокзал вовлечен в сферу интересов «Рыбникова». Приехав из Санкт-Петербурга, японский шпион, едва расставшись со своей недалекой попутчицей Лидиной, «первым делом наведался на вокзальный телеграф. Там его ожидала телеграмма до востребования: «Правление фирмы поздравляет блестящим успехом возражения снимаются можете приступать проекту получении товара извещу дополнительно». Не оставляет самурай своим вниманием и вокзальную камеру хранения: «Перевез «кукурузную муку» с Брестской дороги на Рязанско-Уральскую, потому что путь грузу отныне лежал в восточную сторону».
По Каланчевской площади за Фандориным крался воображавший себя великим детективом Вельтман: «Я с соблюдением массы предосторожностей двинулся за объектом.
Как я уже писал, после вечернего дождя ночь выдалась ясная и лунная, поэтому высокий силуэт Заики был виден издалека. Я отстал шагов на полтораста, а ступал по известной причине бесшумно, так что заметить меня он не мог.
Шли мы страшно долго — через мост, потом по длинной улице, названия которой я не знаю, потом мимо Каланчевской площади и вокзалов» (там же Эраст Петрович несет вырезанное из окна Офелии — Александры Синичкиной — стекло, на котором Просперо оставил «светящуюся, огненную надпись, которая словно парила в воздухе и недвусмысленно приказывала: «Умри».
Судя по разбросанным в тексте романа намекам, имеются в виду Вознесенская улица и Дворцовый мост. Вот как описано место жительства Офелии: «принц Гэндзи» и Коломбина «с Басманной долго ехали мимо каких-то больниц и казарм, постройки понемногу съеживались, улицы из каменных превратились в деревянные, и в конце концов начался совсем деревенский пейзаж». Явные приметы Лефортово.
Но не будем отвлекаться и, закончив знакомство с Каланчевской площадью, обратимся к одноименной улице. Это по ней проезжает переодетый извозчиком Фандорин: «Эраст Петрович дернул вожжи и погнал лошадку по Каланчевке в сторону Садово-Спасской» («Статский советник»). Каланчевская улица, начинаясь у Красных ворот, проходит через площадь Трех вокзалов и поворачивает в сторону современного проспекта Мира. Если идти по ней в этом направлении, с левой стороны можно увидеть поворот в Протопоповский переулок — место, где Декоратор встретил загубленную им беременную женщину: «Снова вечер. Иду по Протопоповскому к Каланчевке. Там стоит баба, крестьянка, торгуется с извозчиком». Если помните, мы с вами уже касались этого эпизода «Декоратора»: пообещав бедняжке отвести ее к работающему в Арсенале мужу, маньяк заманивает свою жертву в безлюдное место, где никто не помешает кровавому ритуалу. «Все выходит до смешного просто. Говорю, что Арсенал недалеко, обещаю проводить. Она не боится, потому что сегодня я женщина. Веду пустырями к пруду Иммеровского садоводства. Там темнота и никого», — радуется истязатель (цитата уже частично приводилась в главе о Мясницкой).