Чтение онлайн

«Забавная получилась поездка, – угрюмо иронизировал Стас, входя в вагон поезда, – шатание между любовью и смертью, отягощенное насморком. Будем считать, на сей раз я приезжал, чтобы окончательно распрощаться с мечтой о любви. В Таллинне для меня, на сегодняшний день, даже неба не нашлось, одни склепы. Герцог Карл де Круа приснился одновременно с Ларисой, а потом позвонил Лёха и посоветовал о нем разузнать. То ли он ко мне привязался, герцог, то ли я к нему».

Вместе с ним купе оказалась пожилая женщина. Ожидая отправления, Стас в окно наблюдал как девушка и парень собираются подняться в соседний вагон, трое их провожали. Провожающие мужчины были статными, очевидно отец и сын, рядом стояла нарядная женщина, она смеялась. Скорее всего, предположил Стас, молодожены едут в Москву развлечься.

Он решил, что в ресторан не пойдёт, почитает и ляжет спать, постаравшись забыть о насморке. Поймав лучистый взгляд старушки, он отвел глаза, разговаривать не хотелось. Стас от чая отказался, а соседка робко приняла горячий стакан из рук проводницы.

– Светло, – сказал Стас, задергивая занавеску. – И темнеть будет нескоро.

Хотелось заснуть и открыть глаза уже на Ленинградском вокзале. Он разулся, лег не раздеваясь, отвернулся к стене. До границы Стас то дремал, то просыпался, чтобы высморкаться под бормотание и вздохи соседки. Вздыхала она о детях … Будто один из сыновей защищенный, а другой без кожи совсем. О старшем она не только никогда не беспокоится, почти не думает. С ним при любых обстоятельствах всё будет в порядке, а младший – настолько хрупкий, раньше стоило ей подумать, что он уже месяц не болеет, как тут же температура, а то и понос, рвота или воспаление среднего уха. И не дай Бог в больницу, а она на двух работах. Старший всегда помогал, в двенадцать лет он мог мыть полы на одной из её работ, на родительское собрание сходить к младшему брату и при этом хорошо учиться. Отец их пил всегда, с юности, потому прожил недолго. Как перестройка началась, то жить больше не смог. Но к старшему не прицепилось, был словно не от отцовской породы произведён. Всё тяжелое навесилось на слабого, любая зараза выбирала её любимого сына. Теперь старший в Москве: дом большой за городом, квартира четырехкомнатная в Митино, дочки по полгода в Англии учатся. Приглашает жить к себе, невестка не очень вредная, в глаза никогда не обидит.

На границе оказалось, что у старушки весь паспорт в печатях, ездит она в Таллинн чуть ли не каждый месяц.

– К Пете ездила, к младшему сыну, – сказала старушка представителю службы паспортного контроля, светло улыбнувшись.

– А виза стоит – «турист», – пограничник ткнул пальцем в страницу документа, отвернулся и встал неподвижно, давая время оценить провинность.

– Так я не знаю, старший ставит визы-то и оплачивает, билеты покупает. Он мне говорит – я тебе турпутевки покупаю, чтобы ты в гостиницах останавливалась…на эту сходила, на экскурсию. А я же деньги-то все сыну, так у меня не остается…

Лицо пограничника стало скучным, он повертел паспорт в руках, хотел было забрать с собой и показать его напарнику. Но напарник ушел далеко вперед – и неприветливый парень в форме молча отдал документ.

– Так вы ни разу не ходили на экскурсию? – Стас заполнял таможенную декларацию для себя и для старушки, сморкался.

– Нет, я с Петей, в общежитии. Суп варю. Хотела раз его привести в свою гостиницу, помыться – не разрешили. Даже позавтракать там сказали нельзя ему. Так я больше и сама туда не хожу, не нравятся мне такие ихние порядки. Звездочки знаешь эти, на дверях нарисованы.

Стас чихнул, забрызгав бумаги.

– Будь здоров, сынок. Чем лечился-то?

Старушке явно хотелось поведать о рецептах от насморка, но Стас извинился и опять улегся к ней спиной.

…Младший Петя на флоте служил, после армии остался в Таллинне, работал в порту, женился на девушке с Украины, пил. Как отец его. Когда Эстония отделились, младший работу потерял, выселили из квартиры, живёт словно бомж, хотя своя койка в общежитии. Кастрюля только одна, одеяло, – и больше ничего у него нет, подушка делась куда-то. Иногда грузчиком подрабатывает. Уже бывает часто, что брюки у него пахнут будто он совсем… Жена его, а детей не было у них, – уехала, на Украину или в Финляндию, так соседи сказали. У Пети сейчас ни денег, ни работы, паспорта даже нет настоящего. Сердце горит прямо как думаешь о нём, а думаешь все время. Иногда мыслится грешно: почему нельзя поровну, почему вокруг старшего всегда – свет и солнце, а вокруг другого – болотный туман, который ни одна моя молитва не рассеивает?! За что ему так тяжело? Будто забрал всё первый… Бывает ли так, что матери для её детей дано счастье, а уж как оно распределится – мать знать не может, и вместе с несчастным дитем страдает, сама ведь привела его на этот свет.

Прошли русские таможенники, в соседнем купе скрупулезно пересчитывали пакеты с шоколадными конфетами.

– Хорошо, что вас отправляют к сыну – заботятся, – заметил Стас.

– Старший говорит: на дорогу и на путевки эти я тебе денег всегда дам. А чтобы ты подолгу жила в Таллинне – за это платить-то не хочу. Живи в Москве, внучки любят тебя. Будешь сыта и ухожена.

– Молодец ваш сын.

Старушка вздохнула тоскливо:

– Пенсию отвожу, старший сказал так: своей пенсии ты хозяйка, брату деньги давать не буду. Рассердилась я однажды на него за это, потом прощения просила. У меня пенсия – по-ихнему двести евров.

– Сами на что живете?

Она помолчала.

– Мне не надо ничего. Пете лишь бы.

– В Москву его нельзя переселить?

– Я говорю ему – будешь со мной, в моей квартире жить, – подхватила старушка. – Грязно, сказал, в твоей Москве, людей много слишком. Привык в Эстонии этой, по мне и не лучше в ней, – она вздохнула и перекрестилась, – ты спи, сынок.

Доехать спокойно до Москвы не получилось. У пожилой женщины остановилось сердце. Ей стало плохо вскоре после российской границы, она успела разбудить Стаса, попрощалась. Её сняли с поезда на небольшой станции, Стас поехал дальше, уговаривая себя, что она выживет. Будто не видел белых жестких линий на ее лице, сложившихся в окончательный иероглиф. Не в силах вернуться в купе, так и стоял в тамбуре, жалея, что давно не курит, жалея, что сел именно в этот поезд. Пальцем на запотевшем стекле он нарисовал знак, который видел на лице старушки – получилось похоже на букву «Ж».

Что у меня за жизнь? Трясусь, как любой другой человек, в небольшом железном ящике вроде относительно чистого тамбура. Небо, если повезет, можно увидеть лишь в мутное окошко с решеткой. А чаще с четырех сторон глухая стена, грохот, вонь. Остановки там, где не ожидаю, отправление тогда, когда не ведаю. Может там, куда ушла старушка – и есть жизнь настоящая? Он стал думать о чувствах, которые люди испытывают к своим детям. Твердят, что в них истинное продолжение и итог жизни, в тех крупицах, зернах любви, которые благодаря детям переданы в будущее. Проекция любви, эстафета. Но у меня нет детей, и что? Можно любить и неродных людей. Вероятно, любовь к родным природа устроила, чтобы действовать наверняка, чтобы человек никак не мог миновать возможности отдавать бескорыстно. Без проявления этого дара – кто знает? – невозможно «там» сдать какой-нибудь экзамен. Когда потом, там, тебя спросят: «Ну что, любил ли ты кого-нибудь?», многие отвечают: «О да, я любил своего ребенка, очень, любил родителей», и это как шпаргалка – не бог весть что, но ладно, сойдет. Получи зачет и проходи. Или: «Да, я любил тех, кто любил меня». Самые сильные, самые чистые, способны любить не только «своих», но всех повстречавшихся, и даже безответно.

Доверительный разговор с собой происходил у Варвары за утренним кофе.

Что бы я делала, кабы не Ядранка рядом? – вопрошала она себя. Шагу боюсь ступить, чтобы ничего не разбить, по три раза пересчитываю деньги и всё равно теряю. А сын, единственный близкий родственник, – обо мне не беспокоится, Стас опять уехал туда… Голова у Варвары и правда стала сдавать, она чувствовала, что на сей раз нужно лечиться. В тот вечер, когда Стас уехал, Варвара оставила включённым газ на кухне и ушла на работу. Не безобидное окно, даже не утюг. Ядранка, добрая, – а ведь человек фактически чужой, – так вот Ядранка сперва стеснялась сказать о происшествии с газом. Надо было видеть сочувствующие глаза девушки… неплохая была бы жена для Стаса, дурака избалованного.

Родная тетка Варвары, пережившая ленинградскую блокаду, в восьмидесятые годы начала терять память, – и однажды ушла из дома в неизвестном направлении, пропала. Славная была хозяйка, кулинарка, дама бодрая и здравомыслящая, воспитала троих внуков. Варваре время от времени досаждала тоскливая картинка: питерская метель со зловредным дождем, ветер, среди высоких домов бредет старая женщина, забывшая кто она. Ни в себе, ни вовне ей не на что опереться. Вообще: где душа-то в таких случаях обретается? Уже отказалась от тела, не оберегает его больше, оно расхаживает по инерции? Особенно ярко представлялись домашние тапки на распухших бледных ногах, два раскисших бесформенных пирога, спущенные чулки, клубки бледно-синих вен на икрах; бывшая красавица.

Питер – город глухой к человеческим сигналам, он будто для статуй выстроен и еще для каменных львов и коней, потому там легко потеряться. Варвара решила пока в Питер не ездить, на всякий случай. Да, но ежели я в Москве вдруг окажусь на окраине – раздумывала она, – в спальных районах как в лесу, никаких ориентиров. Еще хуже получается.

Варвару раздражало, что придётся тратить время на врачей. Конечно, среди её учеников были люди с такими связями, что скажи только слово – все организуют, хоть консилиум, однако рядом с учениками она привыкла быть в роли сильного человека, в этом отчасти был секрет её успешной педагогической практики.