Чтение онлайн

Надежды, переполнявшие меня в то время, когда я занимал пост в Лондоне, надежды на то, что можно будет сделать кое-что полезное, улучшив англо-германские отношения, за несколько последних недель были разрушены до основания. Когда Гитлер отказался принять меня, а министр иностранных дел выразил свое отношение, не позволив послу вернуться на свой пост во время кризиса, мне стало совершенно ясно, что было у них на уме в отношении официальных лиц, назначенных на ответственные посты. Они просто не доверяли им, и если послы работали на благо мира, это недоверие могло означать лишь то, что штаб-квартире в Берлине мир был не нужен.

И вот теперь слова Риббентропа подтвердили эти смутные подозрения. Для меня стало совершенно очевидным, что он вовсе не был заинтересован в получении автономии для судетских немцев мирными средствами, в противном случае он порадовался бы предстоящему успеху. Было, конечно, несущественно, будет ли эта цель достигнута за одну, две или три недели. Его досада и намерение унизить англичан с помощью "трехдневного" ультиматума и таким образом помешать достижению каких-либо компромиссов неопровержимо свидетельствовали, что для Риббентропа вопрос о сроках был не вопросом достижения политического результата, но исключительно средством унизить оппонента и, возможно, ускорить войну. Начиная с этого момента и впредь я отказался от своих надежд вернуть Риббентропа к разумной политике и решил позволить себе стать независимым и изо всех сил работать против него. Мои надежды, что Гитлер желает не войны, но, возможно, уважительного взаимопонимания с Великобританией, были серьезно поколеблены.

Открывшаяся конференция едва не была сорвана Гитлером, который отклонил предложение Чемберлена, хотя оно отвечало почти всем его требованиям, после чего британский государственный деятель решил прибегнуть к письменной форме общения, направив послание германской стороне. Хотя Чемберлен применил этот метод, чтобы в письменном виде возложить окончательную ответственность на Германию за срыв конференции, он тем не менее предоставил Гитлеру и Риббентропу желаемую возможность тактической отсрочки при решении вопроса, которая сама по себе являлась грозным оружием, учитывая лихорадочное напряжение, царившее в мире.

Так или иначе, но эти двое, Гитлер и Риббентроп, запирались в своих кабинетах на большую часть дня с тем, чтобы высидеть ответ Чемберлену, не консультируясь при этом ни с кем из своих советников, даже с Гаусом.

После двух обменов письмами, поздно вечером, началась роковая конференция. От Германии присутствовали Гитлер, Риббентроп и переводчик Шмидт. С британской стороны - Чемберлен, сэр Гораций Вильсон и переводчик. Мы беспокоились главным образом о том, как бы соглашению не помешали расхождения во взглядах на демаркацию границ, поскольку Германия могла потребовать слишком обширные чешские территории, как принадлежащие Судетенланду, а британцы могли наметить границы без надлежащего размаха и щедрости. Таким образом, конференция была бы сорвана, даже если бы в главном вопросе и было бы достигнуто согласие. Время, казалось, тянулось бесконечно.

В одиннадцать часов пришло тревожное известие: чехи объявшш мобилизацию. Срыв конференции казался неизбежным. Я переговорил с сэром Уильямом Стрэнгом. Наконец, двери в конференц-зал открылись. Худшего удалось избежать - такова, по крайней мере, была интерпретация результатов конференции. Однако Гитлер почти свел на нет это впечатление своим ультиматумом относительно необходимости сократить срок, в течение которого должна быть закончена эвакуация чехов из Судет. Поскольку Гитлер достиг своих политических целей - свободы для судетских немцев - и поскольку никаких серьезных оснований для столь кратких сроков ультиматума более не существовало, дальнейшие намерения Гитлера казались подозрительными. Катастрофы удалось избежать лишь потому, что Чемберлен объявил о своей готовности представить требование Гитлера правительствам западных держав, но без рекомендации принять их.

Сколь безответственной была гитлеровская решимость позволить конференции провалиться лишь из-за расхождений во второстепенном вопросе о лимите времени, доказывает тот факт, что обеими делегациями уже был согласован вопрос о полном объединении судетской территории. Эта проблема, которая действительно могла стать опасным препятствием, не вызвала никаких трудностей.

Но Гитлер никоим образом не отказался от намерения развязать войну. Обиженный и разочарованный мирным настроем жителей Берлина, в котором он убедился, когда вооруженная дивизия промаршировала через весь город, Гитлер согласился на посредничество Муссолини и подписал Мюнхенское соглашение. Моя роль наблюдателя не распространялась на этот последний акт, поскольку после Гедесбергской конференции я вернулся в Гродицберг, чтобы там ждать дальнейших указаний. Таким образом, я имел возможность наблюдать глубокое беспокойство и тревогу, сродни почти отчаянию, царившие и в Силезии и, особенно, в Бреслау, когда в последние дни сентября война уже казалась неизбежной.

Подписание англо-германского протокола, предложенного Чемберленом, наполнило меня радостью. Однако спустя несколько дней, когда я прибыл в Берлин, в МИДе шептались, что подписание протокола совсем не означает изменения политики.

Второй период в Лондоне, октябрь 1938 - март 1939 гг.

После того, как опасность войны вновь была отвращена благодаря заключению Мюнхенского соглашения, я настоял на своем возвращении в Лондон. Однако Риббентроп дал свое согласие лишь после неоднократных просьб с моей стороны. Я попрощался со статс-секретарем, видя, что министр иностранных дел не оставил мне никакой возможности для встречи.

В Лондоне я столкнулся с огромным разбросом мнений. Большинство англичан рассматривали прошедшие критические недели, закончившиеся драматическим мюнхенским соглашением, как тяжкую бурю, очистившую и прояснившую атмосферу. Но давала себя знать и противоположная точка зрения, распространенная среди широкой публики: чувство стыда и позора, острое осознание упадка и деградации, вынудивших Великобританию принять под давлением обстоятельств решение, которое означало предательство маленького союзника и оставление его на произвол судьбы.

Британские правительственные круги были захвачены водоворотом различных течений и тенденций. Конечно, для премьер-министра англо-германское соглашение, подписания которого он так домогался у Гитлера в Мюнхене, стало основополагающим для формирования отношений с Германией. У Чемберлена не было возможности придать своему вояжу в Германию позитивный и конструктивный характер. Радость Чемберлена на аэродроме, когда, вернувшись из Мюнхена, он произнес знаменитые слова: "Мир сейчас" и показал людям документ, была, на первый взгляд, искренней и непосредственной. Но в действительности оказалась не более чем искусным тактическим шагом, поскольку, конечно, помогла ему выдержать первые удары критиков. Однако давление на Чемберлена становилось все более серьезным. Оно вынуждало его предвосхищать действия оппозиции, выбивая у нее почву из-под ног, насколько это было возможно. Обвинения в том, что он "миротворец", звучали все так же неистово, усиленные негодованием Америки по поводу Мюнхена. Дафф Купер в знак протеста против политики умиротворения, проводимой Чемберленом, ушел в отставку с поста министра, а такой мощный оратор, как Черчилль, осудил ее в самых резких выражениях.

Недостаточная военная готовность Великобритании потребовала немедленных и всесторонних мер по перевооружению, которое шло рука об руку с кампанией в прессе, направленной на то, чтобы возбудить общественное мнение. Премьер-министр принял в расчет эти обстоятельства и в своем выступлении в Палате общин 3 октября заявил: Британия решилась на перевооружение для того, чтобы не оказаться безоружной перед лицом нового кризиса. Таким образом, Мюнхенское соглашение превратилось из жертвы, принесенной ради мира, в мастерски просчитанное средство выиграть время для достижения полной военной готовности.

Гитлер немедленно воспользовался этими течениями, чтобы выразить свое недовольство компромиссом, на который его заставили пойти в Мюнхене, и обесценить англо-германский протокол, столь ненавистный для него. В речи, произнесенной в Саар-Брюкене 9 октября, он вылил ушат презрения на позицию Британии, которую сравнил с положением гувернантки. Он пожаловался на враждебность британского общественного мнения по отношению к только что подписанному в Мюнхене соглашению и жесточайшим образом атаковал оппозицию Идена - Даффа Купера - Черчилля. Надежда на разрядку в англо-германских отношениях была убита окончательно, и на глазах у широкой публики.