Мотыльки летят на свет
Шрифт:
…моя малышка,
Каждое наше препятствие является нашей скрытой возможностью. Возможностью на большее, возможностью открыть в себе что-то новое, возможностью стать лучше. И это, дорогая, я поняла не сразу. К этому нужно было идти и идти. Сначала все воспринималось мной как невезение, словно весь мир отвернулся от меня. Сейчас, ощущая тебя внутри себя, я понимаю, что все было правильно. Главное, стоять на ногах, сохраняя в себе лучшие черты и работая над собой под натиском жизненных неурядиц.
Силы покинули Софи: она не хотела ни есть, ни пить, ни дышать. Часами смотрела в одну точку, маленькую трещинку на потолке: раньше совсем незаметную, сейчас же очевидную и как будто занимающую все пространство. Между ними образовалась прерывистая от вздрагиваний Софи связь: ей казалось, что звонит телефон, – он не звонил; ей мерещилось, что кто-то стучится в дверь, – никто не стучал. Стучало лишь ее сердце, и только его было слышно в гнетущей тишине. Софи зависла. Зависла во времени, в собственных мыслях, эмоциях. И лишь стук сердца давал понять, что она еще жива. Но ей эта жизнь была не нужна. Абсолютно все обесценилось: на ее глазах золото перестало быть драгоценным металлом и превратилось в железяку, покрывающуюся ржавчиной, оттого что никому не нужно. Еще недавно мир виделся ей добрым, ясным и интересным, сегодня же он наполнился разочарованием. Все краски были высосаны, а лица стерты.
«Он придет, – думала Софи, застыв напротив входной двери. – Конечно, он придет. Он всегда уходит, а потом возвращается. Надо немного подождать. Совсем чуть-чуть… Пару дней… Может быть, он даже сегодня постучится в мою дверь. Точно. Или завтра, – на безжизненном лице проскользнула надежда, которая тут же растворилась в панике, охватившей Софи. Ее брови вздернулись, а из бледных губ вырвался всхлип. – А если не придет? Если он, как Илберт, ушел навсегда. Тогда я останусь одна, – она изо всех сил зажала ладонью себе рот. – Тогда я буду его ненавидеть… И почему именно он? Обычный самовлюбленный парень».
На часах 6:03. Она давно так рано не просыпалась. И она никогда не замечала, как в ее квартире грязно. Взгляд судорожно бегал от одной валяющейся вещи к другой, провоцируя Софи выкинуть весь хлам. Раздражало все. Особенно птицы. Их слишком много, и все они противны ей: разорвать в клочья, уничтожить так называемую «свободу», ведь ее не существует. Мы все зависимы от потребностей, от желаний, от чертовой любви. И птицы, парящие в небе, тоже зависимы: рано или поздно им придется спуститься на землю.
Мусорные пакеты быстро наполнялись. Разорванные картины, игрушки, статуэтки, перья, содранные с люстры, одежда – все летело в черный полиэтилен. Софи не давала себе возможности остановиться. Как заведенная, она выкидывала все, что попадалось на глаза. Стены и полки мгновенно опустели, и лишь сова Мона молча ждала своей участи в углу. Обычно ее пугающий и уставший взгляд сменился на спокойный и покорный. Сова словно ждала того, что с ней сейчас произойдет, и уже была готова упасть в мусорный пакет.
– Тебе здесь не место, – прошептала Софи и запихнула в пакет последнюю птицу в комнате.
Софи немного взбодрилась, но каждый раз, проходя мимо зеркала, она видела отчаяние, которое напоминало ей о недавней ночи. И она начинала ходить на цыпочках, еле касаясь пола, чтобы не нарушить покой Джона. Он был под ней, на этаж ниже. И пол (эта бездушная бетонная плита) стал единственным элементом, что их сейчас связывал. Сняв с себя футболку, Софи робко расположилась на холодном паркете. Мурашки тут же покрыли ее тело, а тянущая и ноющая боль в груди застыла и наконец-то отпустила – Софи уснула.
Минус шесть мусорных мешков. В комнате стало пусто, сиротливо и чисто. Так чисто, что противно. В образовавшейся стерильности она не могла найти себя. Порядок, несвойственный Софи, давил, и она нарочно рассыпала сахар.
Прибралась.
И медленно рассыпала снова. Белые, маленькие крупинки падали причудливым узором на пол, и Софи легла вслед за ними. С утра игравшая песня Pink Floyd – Hey You стояла на повторе.
…Эй, ты, где-то в холоде один,Ставший старым и хромым,Понимаешь ли?Эй, ты, чей в проходе виден лик,Встать не можешь, весь поник,Понимаешь ли?..Сахар впечатался в кожу Софи и застрял в ее волосах, так же, как и Джон, проник в каждую клеточку ее тела.
Провела голая на полу под Pink Floyd – Hey You.
Звонила мама. Лучше бы не звонила.
Это был первый звонок, нарушивший тишину за последние четыре дня. Ломаясь, Софи ответила. С каждым новым словом Жаклин злость и разочарование Софи росли. Она сжимала телефон и мысленно кричала «Замолчи!». На 57-й секунде разговора она прошептала это вслух.
Оказалось, сегодня 1 января.
Сжимая телефон, в котором не было от него ни СМС, ни звонков, Софи разрыдалась. Слезы катились и градом падали на экран телефона. Только сейчас Софи осознала, что это все. Он не придет. Джон Картер ушел. Он больше не напишет ей и никогда не постучит в дверь. И она ему больше никогда не напишет – она обещала себе, и она сдержит свое жалкое последнее обещание. Тишина и чистота, что она так не выносила, станут ее новыми друзьями, а Джон Картер растворится в ее памяти, его прикосновения растают на ее теле.
Сквозь слезы она видела, как рушится мир и превращается в пепел, от которого было сложно дышать и невозможно спрятаться. Она покорно закрыла глаза и, задыхаясь, исчезла в нем.
«Я не хочу жить».
Хочется есть.
Она ест.
Много ест.
Но только пустоту, образовавшуюся недавно, не заполнишь ничем. Пицца, круассаны, ведро любимого клубничного мороженого – все было безвкусно. Запихивая в рот последний кусок пепперони и плача от боли в животе, Софи остановилась.
– Две недели, – ее губы еле шевелились, – две недели, чтобы влюбиться, быть счастливой и быть брошенной… Тебе бы, Илберт, Джон понравился. Такой же, как ты: думает только о себе, и так же, как ты, неуловим. Вы бы могли создать клуб по интересам. И ваш интерес – оставить меня одну.
Тупые мультики.
Софи вымыла два раза окна. Первый раз, потому что они были грязными, второй раз, потому что они были все в разводах. В итоге они и остались в разводах, но сил это исправить уже не было.