Чтение онлайн

РУСЛАН

Триста тридцать шесть часов медленного и мучительного горения за эти четырнадцать дней заставили мою хваленую выдержку дать фатальную слабину. Выкованная годами подобно дамасской стали броня пошла непоправимыми трещинами под сокрушительным давлением желания, на которое я не имел ни малейшего права.

Наши встречи проходят в слепых пятнах огромного города, среди продуваемых ветрами заброшенных парковок и в глухих тупиках промзон, где эхо шагов умирает, не родившись, однако чаще всего нашим убежищем становится замкнутый, герметичный мир моего внедорожника.

Я продолжаю лгать самому себе, находя оправдания в паранойе Воронова или требованиях оперативной работы, хотя в глубине души прекрасно понимаю, что просто подсел на эту женщину, как на самый грязный и дорогой наркотик.

Теперь я живу от дозы до дозы, ожидая момента, когда она займет пассажирское сиденье, принеся с собой запах дождя или снега и тот особый, едва уловимый аромат сандала и озона, который въелся в дорогую кожу обивки салона намертво.

Мы затаились на минус третьем уровне парковки в Сити, в глухом бетонном мешке, где время словно останавливается, и я смотрю на нее уже не как куратор, оценивающий эффективность агента, а как голодный зверь, которого слишком долго держали на диете из сухих отчетов.

Внутри машины лишь приборная панель и синий экран ноутбука отбрасывают мертвенный спектральный свет на ее острый, напряженный и до боли желанный профиль, превращая женщину в произведение искусства, к которому смертельно опасно прикасаться.

Пока она работает, выстукивая ритм на клавиатуре, я наблюдаю за ней с жадностью вуайериста: вижу, как нервно дергается уголок ее рта, когда код сопротивляется взлому, и слежу за тонкой голубой веной на ее шее, бьющейся в том самом бешеном ритме, который я до дрожи в руках хочу почувствовать своими губами.

— Нашла, — выдыхает она, не поворачиваясь, и я вижу, как спадает напряжение с ее плеч, уступая место профессиональному триумфу. — Есть след.

Подаюсь вперед, намеренно и грубо вторгаясь в ее личное пространство, так что мое плечо почти касается ее плеча, и даже через слои одежды я чувствую исходящий от нее жар, электризующий воздух между нами.

— Показывай.

Ника разворачивает ноутбук, и ее тонкий палец с трогательно обкусанным заусенцем тычет в светящийся экран, пока она объясняет:

— Алина невероятно осторожна, она не оставляет цифровых следов и сохраняет полную стерильность, но у нее есть одна уязвимость, которую невозможно зашифровать. Я отследила партию кое-каких товаров, ушедшую в Приморский край; оплата прошла через три фирмы-прокладки, но на сервере логистической компании случился сбой шифрования буквально на доли секунды, и мне этого хватило.

Приморский край на самом краю страны стал идеальной норой для лисы, пытающейся сбежать от гончих псов.

— Ты опасная женщина, Ника, — произношу тихо, почти шепотом, и слова эти звучат не как комплимент, а как признание поражения.

Она поворачивает голову, и в полумраке ее глаза кажутся двумя черными дырами, затягивающими меня без остатка, когда она отвечает с пугающим спокойствием:

— Я просто делаю свою работу.

В салоне становится невыносимо тесно, кислород стремительно выгорает, заменяясь тяжелым, густым эфиром взаимного притяжения, и хотя разум кричит, что я должен забрать данные и уехать, вместо этого задаю вопрос, который грызет меня с того самого момента, как я впервые открыл ее досье.

— Зачем тебе он?

Ника вздрагивает, не переспрашивая, потому что сразу понимает, о ком речь, и тихо отвечает:

— Это не касается дела.

— Мы партнеры, — протягиваю руку, касаясь кончиками пальцев ее подбородка, чувствуя бархатную горячую кожу, и с удовлетворением отмечаю, что она не отстраняется. — Я должен знать уязвимости своего партнера, ведь ты — сложнейший механизм, Ника, интеллект, от которого становится страшно, а он... он всего лишь примитивный и предсказуемый экземпляр. Зачем?

Она смотрит на меня с вызовом, но я вижу, как расширяются ее зрачки, выдавая истинную реакцию, когда она наконец признается:

— Потому что с ним спокойно, Руслан. Потому что я устала быть «мозгом» и хотела простоты: ужина в семь, выходных в Икее, предсказуемого завтрашнего дня, в котором можно спрятаться, как в коконе нормальности.

— И как? — наклоняюсь еще ближе, настолько, что могу пересчитать ее ресницы, и мой голос падает до хрипа. — Уютно тебе в этой нормальности?

— Ты сволочь, — выдыхает она, но в этом звуке нет злости, только безграничная усталость и тяга, с которой она больше не может бороться.

— Я практик, — парирую, не отводя взгляда. — Ты выбрала его, потому что боялась собственной тени и того, на что ты на самом деле способна, надеясь, что если окружишь себя серым бытом, то и сама станешь серой, но настоящую краску не смыть, Ника.

— Он предал меня, — ее голос ломается, становясь хрупким, как сухая ветка на морозе. — Продал мою безопасность и мой покой за деньги.

— Он идиот, — рычу, чувствуя, как со дна поднимается темная, густая ярость — не из-за самого факта предательства, а от мысли, что этот червь смел касаться ее. — Иметь такой алмаз и использовать его как стеклорез — это преступление против природы.

— Все меня используют: отец, муж, теперь ты, — она почти плачет, хотя глаза остаются сухими. — Я для вас всех — просто набор алгоритмов, полезный инструмент без души.

— Заткнись, — перехватываю ее за затылок, жестко и властно заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Никогда не смей сравнивать меня с ними.

— А разве нет? — шепчет она с отчаянием. — Разве я здесь не потому, что нужна тебе для дела?

— Ты здесь, потому что я не могу тебя отпустить.

Слова падают между нами тяжелыми камнями и отрезают пути к отступлению, а я вижу свое отражение в ее глазах, где застыл образ потерявшего контроль и ставшего мне ненавистным человека.

Мой взгляд скользит к ее влажным, приоткрытым губам, ведь сейчас я одержим лишь жаждой стереть память о ее муже, переписать ее историю и сделать ее своей, чтобы присвоить целиком и полностью.

Наклоняюсь к ней, уничтожая разделяющие нас миллиметры и вдыхая аромат мяты пополам с кофейной горечью, пока ее пальцы вдруг судорожно сминают лацкан моего пиджака и с силой притягивают меня навстречу срывающемуся шепоту.

— Ты обещал честность.

Честность.

Это слово ударяет меня, как пощечина, заставляя замереть на самом краю пропасти. Я чувствую ее жар, ее готовность, ее отчаянную потребность в защите, и с ужасающей ясностью понимаю, что прямо сейчас, скрывая правду, я являюсь худшим из ее врагов.