Чтение онлайн

– А теперь послужит превосходной кроваткой нашему парню, - добавила будущая мамаша.

– Послужит, послужит! Не сомневаюсь в этом.

Извозчик нам подвернулся лет пятнадцати. Но не на шутку осанистый. А его пролетка просто сверкала на солнце свеженьким лаком.

Моего верного фибрового товарища я устроил на козлах.

– Валяй, брат, задирай на него ноги!
– посоветовал я нашему осанистому вознице.

По дороге на вокзал, на Мясницкой, я неожиданно увидел Рюрика Ивнева, выходящим из магазина "Чай и кофе". Наш друг был страстным "чаепитчиком", как сам называл себя.

– Остановись, старина!
– сказал я, постучав в спину возницы, как в мягкую дверь.

Он неохотно придержал коня.

– Рю-ю-юрик!..
– заорал я.
– Рю-ю-юрик!..

– Толя! Мартышка!..
– ответил он девическим голоском.
– Куда это вы? Куда?

– В Одессу!

– Зачем?

– Рожать!

– Сумасшедшие!.. Уже поздно!

– Рожать, Рюрик, никогда не поздно, - наставительным тоном ответила Мартышка.

– Я хочу сказать: не слишком ли поздно собрались?

– Лучше поздно, милый, чем никогда!

– Не уверен в этом, Мартышка! По-моему, лучше - никогда.

Он был заядлый холостяк.

Но извозчик уже тронул вожжой своего коня.

– Вот подлец!
– проворчал я.
– Он, видимо, струсил, Нюха, что ты рассыплешься на его блестящей пролетке.

– Конечно. Каждый бы на его месте струсил.

Я невольно вспомнил испуганные глаза Рюрика Ивнева, которыми он смотрел на наш знаменитый фибровый чемодан Он с ним тоже раза два путешествовал во время гражданской войны.

Мне всегда нравились глаза нашего поэта под тяжелыми веками. Я даже написал о них целую строфу в своей поэме "Друзья". Это были глаза святого и великого грешника. Что всегда рядом.

А только что, в ту секунду, когда он пропищал: "Сумасшедшие!.." - я увидел, что это были добрые, по-настоящему испуганные глаза старого друга.

Рюрик Ивнев писал не только очень хорошие стихи, но и очень плохие романы. Поэтому их охотно печатали и еще более охотно читали.

Поэтому Шершеневич любил повторять Крылатую фразу Мережковского: "Что пбшло, то и пошлб". И даже обмолвился эпиграммой:

Не столько воды в Неве,

Сколько в Рюрике Ивневе.

А Есенин говорил: "Наш Рюрик пишет романы очень легко. Легко, как мочится".

К счастью, наш друг не обижался. Мне даже казалось, что ему были приятны эти цитаты, обмолвки и литературно-критические сентенции.

А вот названия он придумывал для своих романов действительно отличные: "Любовь без любви", к примеру.

Наш поезд отходил в 20.14. Вечер был теплый, почти черноморский. Фибровый чемодан не слишком отягощал меня. А Мартышка несла в руках зонтик, сумочку и букет красных гвоздик. Я отлично усвоил язык цветов. Красный означал: "Люблю безумно".

– Осторожно... Не оступись... Здесь желобок... Смотри под ноги... ступенька...

– Мне кажется, Длинный, ты волнуешься.

– Чуть-чуть.

– Врешь, Длинный, что чуть-чуть.

– Если хочешь знать чистую правду: чуть-чуть больше, чем чуть-чуть.

– Опять врешь.

И она сжала мне руку теплыми пальцами:

– Немедленно, Длинный, выкинь из головы всякие дурацкие страхи за меня. Слышишь?

– Слышу.

– Ну!

– Есть. Выкинул.

– Опять врешь.

Фибровый чемодан я заботливо положил в головах - под жидкую вагонную подушку.

– Так тебе будет, Нюша, удобнее спать. Повыше будет. Правда?

– Конечно. Повыше и пожестче.

– Тогда я положу чемодан в ноги.

– Пожалуйста. Если он не обидится. Места нам обоим хватит. Все равно я сплю калачиком.

Нет, шутки до меня не доходили. Я был настроен слишком серьезно.

В купе уже расположились три курортницы: молоденькая в шелковой пижаме со шнурами на груди, как у гусара, не очень молоденькая в ситцевом сарафане и толстая крашеная дама в фиолетовом халате, которая мужественно боролась со старостью. Она вытирала кружевным платочком три потных подбородка, обмахивалась костяным китайским веером и громкими глотками пила боржом прямо из бутылки. Мне передавали, что англичане для развлечения ходят в немецкие рестораны, чтобы слушать, как немцы едят. Признаюсь, что это развлечение не в моем вкусе. И я трусливо сбежал.

– Они сразу увидели!
– сказала Нюша, выйдя из купе в коридор, где я поджидал ее у раскрытого окна.

– Неужели?

– И не могли оторвать глаз.

Я бодро сказал:

– Тебе повезло, Нюша. В купе одни женщины. Очень повезло.

– Но я. Длинный, предпочитаю мужчин.
– И она с улыбкой пояснила: Мужчины, видишь ли, поженственней, помягче.

Я сделал вид, что не согласился с этим:

– Чепуха! Парадокс! Держись, дружок, храбро.

– А я сразу лягу. Постель уже приготовлена.

– Правильно. Сразу на боковую. И спи.

Проводник принес для моих гвоздик воду в полулитровой стеклянной банке из-под маринованных огурцов.

– Большое спасибо, товарищ, - сказала она проводнику.

И, поставив цветы в воду, вернулась к окну.

Я поинтересовался:

– Все в порядке?

Нюша мотнула головой в сторону шептавшихся курортниц:

– Обсуждают мой живот.

– Не фантазируй, дружок.

– Мне ли не знать женщин? Сама-то я кто?

Фиолетовая решительно закрыла дверь в купе.

Я прокомментировал не слишком уверенно:

– Вероятно, хочет попудрить нос.

Но Нюша стояла на своем:

– Они смотрели на мой живот, как на Гималайские горы. Вероятно, похоже?

– Ничего подобного! Я даже поражаюсь, как они его заметили.

– Ах ты, мой длинный дурень!
– И Нюша опять сжала теплыми пальцами мою руку.

Раздался второй звонок. Мы обнялись и крепко поцеловались. Она старалась приободрить меня:

– Не вешай, Толюха, носа. Я постараюсь не родить до твоего приезда.

– А это можно - постараться? Постараться или не постараться в этом деле?

– Конечно, можно!
– сказала она убежденно.

И самыми правдивыми на свете глазами взглянула в мои глаза:

– Вообще, Длинный, все будет замечательно.

– Не сомневаюсь!
– со слезой в горле согласился я.
– Ни одной минуты не сомневаюсь.

И даже пошутил. Первый раз за тот вечер пошутил:

– Только, пожалуйста, милая, не играй в футбол.

Она поклялась, что не будет. Потом добавила: