Чтение онлайн

Через минуту он возвращался не только в панаме, в своей роскошной настоящей панаме, которая свертывалась в тонюсенькую трубочку, но и с белым кружевным зонтиком тети Фани:

– Я вам это говорю, Анатолий Борисович; мамочка самый мудрый человек на земле. Прямо ребе. Она все знает. Она знает, что зонтик нам с вами тоже не помешает. Вы видели, сколько сейчас на термометре? Сорок два градуса по Реомюру! Что?

На утренней заре я не утопил свою рукопись в Эвксинском Понте. Настроение и самочувствие были отменные. Мы жили в Аркадии, как святые неподалеку от рая. В самом раю нам, вероятно, было бы хуже. Там ведь не полагалось вкушать плодов с древа Познания. Те дни мне чрезвычайно нравились прелестью своего однообразия. Сияло солнце, и плескалась о песок теплая солоноватая вода. С утра до обеда я марал бумагу. Наш парень орал в меру и прибавлял в весе, сколько предписано медициной. Его взвешивала тетя Фаня на аптекарских весах, привезенных дядей Мотей из города как подарок "Парфюмерии и гигиены". У молодой матери хватало времени, чтобы покормить парня грудью, выстирать в корыте пеленки и выстирать его самого. А в промежутках самой поплескаться в "шикарном" море, как говорили одесситы, и "покоричневеть" (это тоже их словцо), "покоричневеть", согласно моде, перед Москвой. Словом, мы не переставали благодарить Шершеневича за умный и добрый совет.

В Москве накануне отъезда я спросил Мейерхольда:

– Скажи, Всеволод, сколько страниц должно быть в пьесе?

– Чем меньше, тем лучше!
– ответил он.
– Если бы Шекспир писал покороче, его бы непременно взяли живым на небо. А его похоронили в земле. Это в наказание за слишком длинные трагедии и комедии.

– Отвечай-ка, Всеволод, делово: сколько должно быть страниц в пьесе?

– Ты пишешь комедию или трагедию?

– Комедию. А чтобы подразнить гусей, как говорит Есенин, назову ее фарсом.

– Дразни, дразни. Я это люблю.

– На библейский сюжет. Парочка сластолюбивых старичков, парочка ханжей, подглядывала за купающейся Сусанной. И влипла эта парочка. А чтобы выйти сухими из воды, старички сами затеяли суд над пышноволосой "соблазнительницей". А пророк Даниил, воспылав страстью к пышнотелой, стал ее блестящим адвокатом... У нас ведь тоже развелось немало ханжей.

– Значит, пьеса об этом.

– Да. Огонь по ханжам.

– Прелестно!.. Фарс?

– Комедия.

– Фарс, фарс, фарс!

– Ну? Сколько же требуется страниц?

– Семьдесят! На "Ундервуде". Через два интервала.
– И добавил: - Если ты пишешь пьесу для меня.

– Нет, для Таирова.

Мейерхольд задрал свой сиранодебержераковский нос и презрительно фыркнул:

– Пф-ф! Для Таирова! Для этого фармацевта!.. Пф-ф! Он тебе накрутит пилюльки из твоей пьесы. Такие красивенькие пилюльки, что ты, брат, сразу вылечишься от любви к нему.

Не собираясь ссориться с Мейерхольдом, я уточнил:

– Верней, не для Таирова, а для Никритиной.

– Ага.

– Ясно, Всеволод?

– Ага.

Он понял меня и оправдал, так как сам в то время уже ставил спектакли для Зинаиды Райх, своей жены.

– Ясно, брат!
– И похлопал меня по плечу, как заговорщик заговорщика.

И сразу нахмурился:

– А Зиночка великолепно сыграла бы Сусанну!

Я невольно улыбнулся и подумал: "Таковы все мужья актрис, и самые умные из них - глупей рядового зрителя. И делаются совершенно слепыми на беду своего театра". Тут же я опять вспомнил своего друга Шершеневича, который после какой-то мейерхольдовской премьеры скаламбурил: "До чего же мне надоело смотреть на райхитичные ноги!"

Возвращаюсь в Аркадию.

В начале сентября я объявил с балкончика:

– Товарищи, только что написал самые приятные на свете три слова: "Занавес. Конец пьесы".

Дядя Мотя поднялся на четыре ступеньки, снял с головы панаму и расцеловал меня. А тетя Фаня решительно сказала:

– Вашего "Вавилонского адвоката" будет переписывать Сонечка Полищук. Знаменитая машинистка! Вы с ней еще не знакомы? Это сама пикантность! Сама прелесть! Моя племянница!

– А какая у нее машинка?

– "Ундервуд".

– Отлично. Попросите, пожалуйста, знаменитую машинистку переписывать через два интервала. В пяти экземплярах. Разумеется, если у Сонечки есть хорошая копирка.

– Не смешите меня! У нашей Сонечки - и нет хорошей заграничной копирки! Что?

Я уже привык в Одессе к знаменитостям. К знаменитым сапожникам, знаменитым портным, знаменитым "куаферам", знаменитым врачам, знаменитым дантистам, знаменитым чистильщикам сапог и т, д. "Не знаменитые" попадались как исключение из правил.

Ровно через неделю тетя Фаня привезла из Одессы "Вавилонского адвоката". Он был вручен мне в крокодиловом портфеле с серебряной монограммой "А. М. ".

– О-о!..

Открыв портфель ключиком, я сосчитал экземпляры:

– Ура! Шесть!

Даже последний, шестой, пленял четкостью. Хоть сдавай Таирову, а пятый Луначарскому.

Только значительно позже, при Сталине, очередной реперткомщик читал исключительно "первонапечатанный".

Все экземпляры были элегантно переплетены.

– О!..

Они были переплетены в красный коленкор.

– Вот это сервис!

– Одесса!
– гордо сказал дядя Мотя.

А тетя Фаня, постучав пухленьким наманикюренным пальчиком по крокодиловой коже портфеля, объявила:

– А это вам, Анатолий Борисович, от всех Полищуков за шикарную пьесу.

– Благодарю вас!.. Благодарю вас!..

И, поцеловав у тети Фани ее пухленькую ручку, я взглянул на последнюю страницу:

– Шестьдесят девять!..

И расплылся в счастливую улыбку:

– Это замечательно!

А потом, чтобы доставить удовольствие своим новым друзьям, я перешел на язык Одессы:

– Шикарно!...
– воскликнул я.
– Шикарная работа!

Так же восклицали на здешних рынках:

– Шикарные малосольные огурчики!..

– Шикарные яички из-под курочки!

– Шикарная вишня!.. Шикарная вишня!..

Не прошло и десяти минут, как в нашу калитку вошел знаменитый усатый почтальон Аркадии.

– Вам, гражданин поэт, - сказал он, раскланявшись, - телеграммочка из Москвы. Танцуйте, пожалуйста, польку-бабочку.

Я станцевал, расписался в получении телеграммы и прочел ее вслух: "Приехал Приезжай!"

– Танцуй, Нюшка. Сергун приехал.

И она затанцевала.

Потом дочитал телеграмму до конца: "Высылаю сто целковых на дорогу Есенин".

– Очень кстати!

Мы уже задолжали всей Одессе.

А послезавтра нас провожала с осенними георгинами толпа Полищуков, еще более шумная, чем при первой встрече.

"Знаменитая московская актриса" стояла у раскрытого вагонного окна с Киркой на левой руке и с георгинами в правой. Помахивая туда и сюда шикарными цветами, она сказала: