Чтение онлайн

– Господи, что ж это такое? Орешь, как маленький, благим матом... чтоб голос себе сорвать. А вечером тебе, Василий Иванович, спектакль играть. Надо ж наконец относиться с ответственностью к своим обязанностям!

– Помилуй, Нина, да когда же я...

– Хватит оправдываться! Хватит! Ты одно и умеешь делать, что оправдываться. Ну, чего тебе? Чего?

– А где, Нина, мой тот... темно-синий... парижский... с пламенем?

– Где, где! Перед носом твоим, вот где!

Темно-синий с пламенем висел на самом видном месте - посреди спинки кресла, являющегося как бы вешалкой для галстуков - изящных французских, строгих английских и кричащих американских.

– Прости, дорогая, это я от волнения. И ступай, ступай. Не суетись, друг мой, не мешайся.

Литовцева, лишившись дара речи, только руками всплеснула на пороге.

Проводив ее взглядом, я полюбопытствовал:

– Ты, Вася, куда собрался-то?

– М-н-да... на свиданье.

– Я так и сообразил.

Он продолжил многозначительным шепотом:

– К Константину Сергеевичу.

– Что?

– Меня, видишь ли, сегодня Станиславский вызывает. К двум с четвертью.

И, стряхнув щелчком невидимые пылинки с черного пиджака, он торжественно облекся в него.

– Ха! Вот так свидание! Сие у нас по-другому называется, - сказал я разочарованно.
– Это, значит, ты для него и галстук менял, и в черную тройку вырядился? Подумаешь!

Василий Иванович взглянул на меня с нескрываемым испугом.

Для имажиниста 20-х годов не существовало богов ни на небе, ни на земле.

– Проводишь?.. Или, может, с Ниной останешься?..
– проговорил он просительно и с надеждой в голосе.
– Она тебя черным кофе угостит... С бенедиктинчиком.

– Провожу.

Глаза его стали скорбными.

На прощанье Литовцева перекрестила супруга:

– Господь с тобой.

Я с постной физиономией тоже подставил лоб:

– Ниночка, а меня?

– Тебя?

Но я уже отскочил, перепугавшись, что получу по черепу серебряным набалдашником.

– Давай, Нина... Давай палку.

– Господи, а больше ничего не забыл?

Литовцева благоговейно вручила палку с набалдашником своему артисту, которого не без основания считала величайшим артистом нашего столетия.

Он был торжествен, как дореволюционная девочка, отправляющаяся впервые на исповедь.

– Поэт, бери свою шляпу.

– Взял. Надел.

– Шествуй.

– Нет, Вася, это уж ты шествуй, а я зашагаю.

– Шагай, шагай.

– Ну, Христос с тобой, Василий Иванович, - сказала Нина Николаевна уже не тоном МХАТа, а тоиом Малого театра.

В высоком молчании мы чинно двинулись по Брюсовскому. Так обычно не идут, а двигают в первом ряду за гробом очень уважаемого покойника. Словом, у меня было совершенно достаточно времени, чтобы подумать о Станиславском. А может быть, он и в самом деле бог? Ведь Василий Иванович с ним порепетировал и поиграл на сцене без малого полвека! И вот под старость, сам будучи Качаловым, перед "свиданьем" меняет галстук за галстуком, наряжается в черную тройку и разговаривает многозначительным шепотом.

Да, и выходит, что бог.

Ну конечно, бог!

Разве когда-нибудь наш Василий Николаевич направился бы на свидание к смертному человеку этаким загробным шагом?

Бог! Бог!.. Только ведь ему одному - ему, богу, - и дозволено быть смешным, быть наивным, быть чудаком и не потерять своего божественного величия.

Когда-то в Художественный театр пришел Рыков. Он тогда являлся председателем Совета Народных Комиссаров. Разделся, как было заведено, в комнатке позади правительственной ложи. Просмотрев без скуки скучный спектакль, предсовнаркома похлопал, сколько положено, в ладоши, поблагодарил исполнителей и стал одеваться. Глядь, а галош-то и нет. Сперли галоши. В уборных, плотно прикрыв двери, хохотали актеры. Администраторы растерянно бегали туда и сюда. А Станиславский, сжав ладонями свою голову земного бога, переживал комическое происшествие как великую трагедию. Он повторял и повторял:

– Какой позор! Какой позор! В Художественном театре у председателя почти всей России галоши украли!

Очень похоже на анекдот. Но это непридуманная правда.

А вот и вторая непридуманная правда.

Стояли крепкие рождественские морозы. На московских бульварах все деревья с пят до макушки обросли лебяжьим пушком. Все извозчичьи лошади, заиндевев, стали белыми.

Станиславский приехал в Художественный театр на бородатом ваньке.

Бог был повязан сверх меховой шапки оренбургским платком с углами, выпущенными на спину поповской шубы.

– Сейчас вышлю полтинничек, - промычал седок, не раскрывая рта. ("Еще простудишься, охрипнешь перед спектаклем! ")

Никто на свете так не боится заболеть, как актер. Особенно перед генеральными репетициями, перед премьерой.

Войдя в храм своего святого искусства, бог сразу забыл про извозчика.

Тот ждал "полтинничка", ждал и, не дождавшись, побежал в театр.

– Эй, братцы, - кинулся он к капельдинерам, - я к вам бабу привез, а она мне денег не заплатила. Сбегла, окаянная!

– Какую еще бабу? Что мелешь?

– Да здоровенную этакую! На целу башку меня повыше. В сером, стало, пуховом платке.

Тут только и догадались капельдинеры, какая "баба" от извозчика "сбегла".

Еще не анекдот о нем.

Новый год мы встречали в Литературно-художественном кружке с Алисой Коонен и Таировым, а Качаловы встречали в Художественном театре.

– Часа в два, друзья мои, приезжайте во МХАТ, - сказал Василий Иванович.
– Бутылочка шампанского будет вас поджидать у меня в уборной.

– Есть!

– Явимся!

Ровно в два часа мы всей компанией были в Художественном. Артисты уже встали из-за новогодних столов. В фойе играл струнный оркестр.

Коонен была в белом вечернем платье, сшитом в Париже. Портной с Елисейских полей великолепно раздел ее.

Возле фойе, во фраке и в белом жилете, стоял бог. Он блаженно улыбался, щурился и сиял. Сияние исходило и от зеркальной лысины, и от волос цвета январского снега, и от глаз, ласково смотревших через старомодное пенсне на черной ленте.

Играя бедрами, к нему подошла Коонен:

– С Новым годом, Константин Сергеевич!

– Воистину воскресе!
– ответил бог, спутавший новогоднюю ночь с пасхальной.

Коонен вскинула на него очень длинные загнутые ресницы из чужих волос. Они были приклеены к векам.

– Пойдемте, Константин Сергеевич!

И взяла его под руку.

– Зачем же это?
– спросил бог, не зная, что делать со своими глазами, чистыми, как у грудного младенца. Их ослепили обнаженные плечи, руки и спина знаменитой актрисы Камерного театра.