Чтение онлайн

— По себе судите? — возвращаю шпильку Оболенскому. — Или охрана бдит?

— Какая охрана? — ворчит Оболенский, а голос фальшивый насквозь. — Забудь… Я к тебе по делу. Бесстужев в реанимации.

— Где? — переспрашиваю тупо, а рука к шее тянется — галстук ослабить.

Но если он в реанимации, то… А как же Аленка? Что с ней? Тоже в больнице?! Черт, она же на складах бывает, на стройке…. Неужели опять ЧП?!

— С сердцем свалился, — продолжает информировать Оболенский. — Уже неделю на аппаратах.

От облегчения голова кругом — значит, с Аленой порядок.

Я с силой тру шею и, наконец, заставляю себя собраться. Ни в коем случае нельзя показать, что меня эта новость хоть чем-нибудь зацепила! Оболенский может сделать очень правильные выводы касательно нашего с Аленой прошлого.

— Ну и что? Документы я сдал, все вопросы закрыл. К фирме его отношения не имею.

Оболенский сопит в трубку. Пытается прощупать, насколько я фальшивлю, но быстро сдается.

— Ты ведь с его женой хорошо знаком. Нравился ей, — добавляет вкрадчиво.

Вот урод.

— Нравился я многим, Георгий Георгиевич. Детям, знаете ли, свойственна влюбчивость. А поищите еще Танечку Жанко? Она мне нравилась капец как. Цветы ей носил, стихи сочинял…

Оболенский молчит. Не верит мне, но информации недостаточно.

— …Ну так что? — продолжаю «равнодушно». — Мне теперь весь наш колхоз вспоминать, кто в кого влюблялся?

Трубка тяжело вздыхает:

— Я к тому, что меня она избегает, общается через замов. А ты мог бы и поговорить с глазу на глаз по старой дружбе.

— Не было никакой дружбы, — цежу, окончательно срывая шелковую удавку. И лучше бы это не было враньем… Лучше для Алены. — К чему эти телодвижения? Бесстужев скоро очнется, опять на всех гавкать станет.

— Очнется, как же… Хреновенько у него дела, врачи говорят. Как бы Елена Николаевна не осталась вдовой…

Я молчу. Не знаю, что сказать. Вообще ни черта из себя не могу выдавить — как баран таращусь на противоположную стенку.

А если Бесстужев реально не жилец? Что Аленой будет? Она же его любит… Галстука нет, а воздуха опять почему-то не хватает. И в груди неприятно так жжет, словно под сердцем раскаленная игла засела.

— …И ей будет нужен рядом кто-то хорошо знакомый, — продолжает Оболенский, не дождавшись моего ответа. — Пока девчонка будет загружена можно парочку выгодных контрактов пропихнуть.

Вот же… сволочь какая.

Как я не выматерился в трубку, сам не пойму. Кулаки не то, что чесались — болели от желания двинуть по лощеной морде. Решил, значит, бабла поднять, урод старый. Ну я ему…

— Скоро перезвоню, — выдавливаю из себя и нажимаю на сброс. А внутри не просто жжет — натурально кипит.

Я знал, что Оболенский циничная мразь, но не до такой же степени. Воспользоваться Аленой, пока она в таком уязвимом состоянии.

А память услужливо подкидывает воспоминания о прошлом. Я и сам не сильно лучше. Такой же мудак.

Засовываю телефон в карман и иду обратно к Шахову.

Объясню ему все, как есть. А потом — в Питер.

Обобрать Алену я не дам. Пусть Оболенский не мечтает даже.

В кабинете тихо так, что в ушах звенит.

Я силюсь вчитаться в бланк, лежавший передо мной, но буквы расползаются уродливыми кляксами.

С усилием тру виски, но это не помогает собраться. Кабинет Артура уютный и светлый, но все равно я чувствую себя в клетке. От желания вскочить и бежать в больницу немеют кончики пальцев, но какой смысл?

В реанимацию меня никто не пустит. Даже за деньги… Мои неумелые попытки выторговать у врача свидание с мужем с треском провалились. Доктор не стал ругаться. Сообщил, что я не первая, да и не последняя, но пускать к мужу отказался.

А ведь лечение не помогало! И вчера вечером у Артура опять останавливалось сердце.

Я до боли прикусываю губу. Ужасно хочется плакать и кричать, а слез нет. Засели под веками, словно льдинки, никак не выплакать. Но и после истерики мне вряд ли стало бы легче…

Селектор на столе осторожно кашляет:

— Елена Николаевна, — почти шепотом произносит Марьяна. — К вам Оболенский.

От нахлынувшей злости я едва нахожу сил ответить. Оболенский мне не понравился с первой секунды знакомства. Похожий на угря, с липким взглядом и неискренней улыбкой, мужчина вызывал стойкое желание обойти его по широкой дуге и больше никогда не встречаться.

Возможно, это реакция вызвана пониманием, что именно он — отец девушки, которой заменил меня Ястребовский, но это же не повод крутить носом. И все же я не могла избавится от чувства брезгливости и отторжения.

Вот и сейчас я едва удерживалась от гримасы, наблюдая за просочившимся в кабинет мужчиной.

— Елена Николаевна, доброе утро, — мурлычет Оболенский, а в карих глазах лед. — Как вы? Как здоровье Артура Романовича?

Не верю, что он не знает. Такой типаж на каждом углу имеет уши и глаза. Но приходится играть в вежливость.

— Пока без изменений, — отвечаю сдержанно. И сразу перехожу в наступление. — Вы что-то хотели? Документы передали еще утром. Проверенные.

На породистом лице мелькает тень. На девяносто девять процентов уверена — мужчина недоволен, но продолжает давить из себя радушие и внимание.

— Да, все нормально. Приятно удивлен вашей пунктуальностью и быстрой работой. На самом деле, я по другому вопросу, — барабанит пальцами по столешнице. На одном из них — массивный перстень-печатка. Это невольно вызывает ассоциацию с братками из девяностых. — Мне в Москву надо. Тоже по состоянию здоровья…

Молчу, не совсем понимая, к чему клонит Оболенский. Если надо — пусть едет, плакать не стану.

— … Врач сказал, в стационар лечь придётся. Так что мое место снова займёт Демьян Викторович.

Крепко сжимаю губы, только чтобы не застонать. Ястребовский?! Только не он…

— Совсем замов не осталось? — интересуюсь, с трудом сохраняя равнодушие.

Но Оболенского не проведешь:

— Неужели есть претензии к его работе? И потом, вы же друг друга знаете…

Стул подо мной превращается в раскаленную сковородку. Оболенский что-то пронюхал о моем прошлом? Ястребовский проболтался? Не удивлюсь — он мог.